Читаем Сторож полностью

Он говорил с такой серьезностью, с такой отчаянной серьезностью, что это становилось смешным. Пышные седые усы моего сторожа обвисли и, казалось, вот-вот свалятся с губ.

Вдруг я вспомнил, что еще не видел его племянника.

— А Мариус? Где он? Почему не показывается?

Сторож весь передернулся и, взглянув мне прямо в глаза, сказал:

— Ну, сударь, лучше уж я вам все сразу выложу; да, так оно будет лучше; ведь это из-за него у меня так тяжело на сердце.

— А, вот оно что! Где же он?

— На конюшне, сударь, и я жду, когда ему можно будет вам показаться.

— Что ж он натворил?

— Да вот какое дело, сударь…

Но сторож все еще колебался, голос его изменился, дрожал, на лице внезапно появились глубокие старческие морщины.

Он медленно заговорил:

— Да, вот какое дело. Нынешней зимой я стал примечать, что на участке Розерэ кто-то ставит силки, но поймать никого не мог. Я сторожил там целые ночи, сударь, целые ночи напролет. Ничего! А тем временем появились силки и в стороне Экоршвиля. Я похудел с досады. А поймать вора никак не мог. Он как будто заранее знал, негодяй, куда я пойду и где буду.

Но вот однажды чистил я брюки Мариуса, его воскресные брюки, и нашел в кармане сорок су. Откуда мальчишке взять сорок су?

Я думал об этом целую неделю и тут заметил, что он все куда-то убегал он, сударь, как раз в те часы, когда я возвращался домой отдохнуть.

Тогда я начал следить за ним, но сначала ничего еще не подозревал; да, ничего еще не подозревал. И вот однажды утром я нарочно при нем лег отдохнуть, но тотчас же встал и пошел за мальчишкой следом. Выслеживать, сударь, лучше меня никто не умеет.

И тут-то я его и накрыл, моего Мариуса: он расставлял силки на вашей земле, сударь. Подумайте! Мой родной племянник, а ведь я служу у вас сторожем!

Кровь бросилась мне в голову, и я так отлупил его, что едва не прикончил на месте. Да, нечего сказать, здорово я его отлупил! И обещал еще раз проучить на ваших глазах, для острастки.

Вот какие дела! Я даже похудел от горя. Сама понимаете, каково приходится от таких передряг. Но что прикажете делать? У парня нет ни отца, ни матери, всей родни-то я один, вот я и оставил его у себя, — не выгонять же мне было сироту. Правда?

Но только я ему сказал, что если он опять примется за такие проделки, то конец, конец, пусть не ждет от меня жалости. Вот. Правильно я поступил, сударь?

Я ответил, протягивая ему руку:

— Вы правильно поступили, Кавалье, вы честный человек!

Он встал.

— Спасибо, сударь. Теперь я схожу за ним. Нужно его наказать для острастки.

Я знал, что старика бесполезно отговаривать. Поэтому я предоставил ему действовать по своему усмотрению.

Он пошел за мальчишкой и приволок его за ухо.

Я сидел на соломенном стуле, напустив на себя суровость судьи.

Мариус с прошлого года вырос и стал еще уродливее, еще противнее и хитрее.

Его длинные руки были чудовищны.

Дядюшка подтолкнул племянника ко мне и скомандовал по-военному:

— Проси у хозяина прощения. Парень не произнес ни слова.

Тогда отставной жандарм схватил его под мышки, приподнял и принялся сечь с таким остервенением, что я встал, чтобы остановить порку.

Теперь мальчишка выл:

— Простите!.. Простите!.. Простите!.. Больше не буду!

Кавалье опустил его на пол и, навалившись ему на плечи, заставил стать на колени.

— Проси прощения! — сказал он.

Мальчишка, опустив глаза, пробормотал:

— Простите.

Тогда дядюшка поднял его и выпроводил такой здоровенной затрещиной, что Мариус снова чуть не полетел кувырком.

Он убежал, и больше я его в тот вечер не видел.

Но Кавалье казался совершенно убитым.

— Дурной у него нрав! — сказал он.

Во время обеда он все повторял:

— Ах, как это меня печалит, сударь, я и сказать не могу, как это меня печалит!

Мои попытки утешить его были напрасны. Я лег спать спозаранку, чтобы на заре выйти на охоту. Собака моя уже спала на полу возле моей кровати, когда я задул свечу.

Среди ночи меня разбудил бешеный лай Бока. И тотчас я увидел, что комната полна дыма. Я вскочил с постели, зажег свечу и, подбежав к двери, распахнул ее. Ворвался вихрь пламени. Дом горел.

Я быстро захлопнул толстую дубовую дверь и, натянув брюки, спустил сначала в окно на веревке, сделанной из скрученных простынь, собаку, затем выбросил во двор всю одежду, охотничью сумку, ружье и, наконец, вылез сам тем же способом.

Затем я принялся кричать во все горло:

— Кавалье! Кавалье! Кавалье!

Но сторож не просыпался. Старый жандарм спал крепким сном.

Между тем в окно было видно, что весь первый этаж обратился в раскаленное горнило; при этом я заметил, что помещение набили соломой, чтобы дать пищу пламени.

Итак, дом подожгли!

Я снова неистово закричал:

— Кавалье!

Тут мне пришло в голову, что он может задохнуться от дыма. И, словно по наитию, я зарядил ружье двумя патронами и выстрелил прямо в окно.

Все шесть стекол, выскочив из переплетов, разбились вдребезги, и осколки посыпались в комнату. На этот раз старик услыхал и в одной рубахе появился в окне, растерянный и до безумия испуганный отблесками пламени, ярко освещавшими весь двор.

Я крикнул ему:

— Дом горит! Прыгайте в окно! Скорей! Скорей!