Читаем Столыпин полностью

Настроение народа надо было учитывать все больше. Во время выборов намечалось своеобразное распределение сил: в тех частях империи, где население было смешанным и где русским приходилось сталкиваться с другими народами, большинство русских поддерживали государственную идею, которую сильнее всего отстаивали правые. В крепком государстве они видели гарантию мира и спокойствия. С другой стороны, в Москве и Петербурге за правых голосовало 5–6 % населения. (Как ни странно, и в наши дни прослеживается эта закономерность.)

В Государственном совете предложение Пихно не нашло поддержки. Бывший обер-прокурор Синода князь А. Д. Оболенский сказал: «Основное начало нашей государственности заключается в том, что в Российской монархии есть русский царь, перед которым все народы и все племена равны. Государь-император выше партий, национальностей, групп и сословий».

Тем не менее у Столыпина была другая точка зрения. Он поддержал проект Пихно, бросив вызов большинству членов Государственного совета, первых сановников империи.

Почему он это сделал? Почему с таким упорством боролся за воплощение проекта, не считаясь ни с каким риском?

Для ответа вспомним формулу Льва Толстого: казаки создали Россию. То есть русское земледельческое население, умеющее и хлеб сеять, и воевать, расширило пределы Руси. На Западе, где Россия держала стратегическую оборону, положение русских отличалось от положений во внутренних губерниях тем, что там русские соперничали (мирно, надо сказать) с другими народами. Внутри империи они, сохраняя национальную доверчивость и простодушие, вообще свойственную нации, ни с кем, собственно, не соперничали (неудобства от дворянского социально-политического строя не в счет). При столыпинской перемене курса несоответствие демократизации жизни и подчеркнуто аристократически узконациональной практики выборов в Западном крае бросалось в глаза. Русские явно становились людьми «второго сорта», и подобное положение в государственном плане было непродуктивно, даже опасно.

О политической зрелости русских красноречиво свидетельствуют мемуары члена Государственной Думы В. В. Шульгина.

В составе Первой Думы было около сорока польских депутатов. После ее роспуска поляки вознамерились увеличить их число до ста и договорились на съезде в Варшаве при выборах по всей территории Западной России, Литвы и Царства Польского не пропускать в Думу русских. Свое решение они опубликовали в газетах.

Это был открытый вызов русскому населению.

Впрочем, здесь надо оговориться. Поляки воспринимали русских (и православных) как представителей имперской силы, отнявшей у них независимость. (О многочисленных польско-русских войнах, Лжедимитрии, Марине Мнишек, Хмельниччине польская историческая память, безусловно, помнила. Равно как и о разделах Польши, взятии Суворовым восставшей Варшавы, Паскевиче, Костюшко.)

Русская же историческая память вообще субстанция гораздо более спокойная, а если учесть, что русские сотни лет жили под сенью царского могущества, то, конечно, не было ничего удивительного в том, что острое заявление гонористых поляков русские помещики восприняли полусонно. И только некоторые проснулись.

Обратимся к мемуарам Шульгина: «Инициативу взяли подоляне. Они созвали в Киеве съезд русских землевладельцев Юго-Западного края, то есть губерний: Киевской, Подольской и Волынской. Это было в октябре 1906 года. Приглашались все, но приехало не так много, человек полтораста, если память мне не изменяет. Чтобы дать понятие о продолжающейся спячке, можно сказать следующее.

В Юго-Западном крае примерно сорок уездов. Значит, грубо говоря, три-четыре человека приехали от уезда. А сколько в каждом уезде было помещиков, которые могли явиться?

Не знаю, но много. В нашем Острожском уезде было более пятидесяти человек, которые по спискам имели право участвовать в избирательном собрании уезда. Из них в Киев приехали двое:

Сенкевич и я.

Двое! Значит, из пятидесяти проснулось только четыре процента».

Съезд русских помещиков постановил: