Читаем Столпы Земли полностью

Со временем Тома все больше тянуло к мальчику, особенно когда он впервые пошел, а потом превратился в озорного непоседу. Никто тогда не обратил на это особого внимания: весь монастырь относился к Джонатану как к любимому всеми существу, а поскольку Том все свое время проводил на церковном дворе, его привязанность к мальчишке стала вполне естественной. Но сейчас, оглядываясь назад, Филип понимал, что забота, которую Том проявлял о Джонатане, была не совсем обычной.

Когда Эллен села, приор понял, что его невиновность доказана. Ее откровения были столь ошеломляющими, что он совсем было забыл, что находится на суде. Рассказ ее о рождении ребенка, о смерти, об отчаянии и надежде, о старых тайнах и бесконечной любви неоспоримо свидетельствовал о целомудрии Филипа. Хотя не все было так просто и безобидно: решался вопрос о будущем монастыря. Но слова Эллен прозвучали столь убедительно, что о продолжении суда не могло быть и речи. Даже у Питера не хватило бы духу обвинять Филипа после всего, что здесь прозвучало. Уолеран снова проиграл.

Однако епископ еще не готов был признать свое поражение. Он ткнул пальцем в сторону Эллен и спросил:

— Ты говоришь, Том Строитель сказал тебе, что ребенок его?

— Да. — В голосе ее звучала тревога.

— Но двое других людей, которые могли бы подтвердить это, — Альфред и Марта — не пошли за тобой в монастырь.

— Нет.

— А Том умер. И ты единственная, кто слышал это признание от Тома. Твои рассказ нельзя проверить.

— Какие же еще нужны доказательства? — с пылом произнесла Эллен. — Джек видел брошенного ребенка. Франциск подобрал его и отнес в монастырь. Мы с Томом следили за ним. Сколько же еще свидетелей требуется?

— Я не верю тебе, — сказал Уолеран.

— Не веришь мне? — Филип заметил, как Эллен задрожала от злости. — Ты мне не веришь? Ты, Уолеран Бигод, который столько раз лжесвидетельствовал?

Филип почувствовал приближение катастрофы. Уолеран побелел от ярости. Что-то за всем этим еще скрывается, подумал приор. Епископ явно чего-то испугался. Внутри у него все трепетало от волнения.

Филип посмотрел на Эллен и спросил ее:

— Откуда тебе известно, что епископ замешан в лжесвидетельстве?

— Почти пятьдесят лет назад в этом самом монастыре томился узник по имени Джек Шербур, — ответила она.

Уолеран прервал ее:

— Суд не интересуют дела давно минувших лет.

— Ну почему же? — сказал Филип. — Обвинения против меня основаны на мнимом прелюбодеянии, будто имевшем место тридцать пять лет назад. Ты потребовал, чтобы я доказал свою невиновность. Теперь суд ждет того же от тебя. — И повернулся к Эллен: — Продолжай.

— Никто не знал, за что его бросили в тюрьму, и меньше всего — он сам; но пришло время, и его освободили и дали ему украшенную драгоценными камнями чашу, наверное, в качестве платы за долгие годы несправедливого заточения. Он не хотел принимать такого подарка: ему она была ни к чему, а продавать на рынке такую дорогую вещь было просто опасно. И он оставил ее здесь, в Кингсбридже, в старой церкви. Вскоре он был арестован Уолераном Бигодом — тогда простым деревенским священником, незаметным, но честолюбивым, — а чаша загадочным образом оказалась в сумке Джека. Его обвинили в воровстве и судили по показаниям трех человек: Уолерана Бигода, Перси Хамлея и приора Джеймса из Кингсбриджа. Джек был повешен.

В зале стояла мертвая тишина. Первым ее нарушил Филип:

— Откуда тебе это известно?

— Я была единственным другом Джеку Шербуру. От него у меня родился сын, Джек Джексон, мастер-строитель этого собора.

От рева голосов, казалось, дрогнули стены.

Уолеран и Питер одновременно пытались что-то говорить, но их голоса тонули во всеобщем гуле, поднятом священниками. Они, конечно же, жаждали зрелища, подумал Филип, но такого вряд ли ожидали.

Постепенно голос Питера стал долетать до остальных:

— Зачем было трем законопослушным гражданам клеветать на невинного незнакомца?

— Из-за денег, — ответила Эллен. — Уолеран Бигод стал архидиаконом. Перси получил имение Хамлей и еще несколько деревень. Я не знаю только, что выиграл приор Джеймс.

— Я могу ответить, — донесся откуда-то новый голос.

Филип, ошеломленный, посмотрел по сторонам: голос принадлежал Ремигиусу. Старику было уже далеко за семьдесят, он был совсем седой и при разговоре теперь часто лишь несвязно бормотал что-то. Но в эту минуту, когда он встал, опираясь на клюку, его глаза блестели, а на лице застыла тревога. Он редко говорил, с тех пор как вновь вернулся в монастырь после своего падения, и жил тихо и смиренно. Филип с нетерпением ждал, что же последует дальше. На чью сторону встанет Ремигиус? Неужели воспользуется последней возможностью нанести своему давнему обидчику Филипу удар в спину?

— Я могу ответить, что получил в награду приор Джеймс, — сказал Ремигиус. — Монастырю отошли деревни Нортуорлд, Саутуорлд и Хандредэйкр плюс лес в Олдине.

Филип был потрясен. Могло ли быть такое, чтобы старый приор дал ложные показания только из-за того, чтобы получить в свое владение несколько деревень?