Читаем Стоянка запрещена полностью

Она кричала и кричала. Мы не трогались с места, стояли, как пассажиры автобуса в час пик. Я не смотрела на Лёшу, но боковым зрением отметила – не сильно-то Прохиндей испугался. Пыталась поймать взгляд Кости – не удавалось. Он стоял каменным памятником, которому хулиганы воткнули в руки букеты. Только глаза переводил с Лёши на Марину. О чём-то мучительно думал. Губы – в линеечку, ноздри – напряглись, желваки – ходят.

– Марина, прекрати! – прохрипела я.

Голос мой сел и впервые стал походить на голос взрослого человека, исчезли детские обертоны.

– Марина, Лёша… самое главное – Костя! – басила я. – Вы все заблуждаетесь. Дайте мне внести ясность.

– Чего вносить? – гаркнула Марина. – Напакостила, теперь хвостом заметаешь?

– Как ты узнала? – без тени испуга спросил Прохиндей жену.

– Эсэмэски ваши прочитала, – ответила Марина. – Пёс гулящий!

В последней характеристике была скорее гордость, чем негодование. Но мне до их семейных отношений не было дела.

– Костя! – сорвавшимся с басов на фальцет голосом выкрикнула я. – Не слушай их! Это нелепость, ошибка. Я тебя ждала, только тебя!

– Его? – Прохиндей оглядел Костю.

– Этого шпингалета? – прыснула, не поверив, Марина.

Рядом с монументальным Прохиндеем, с баскетбольного роста Мариной Костя выглядел коротышкой. Но эти громилы не стоили его мизинца! Они не заслуживали малой толики Костиных переживаний. Гулливер попал в страну тупых великанов, у которых мозгов – два грамма. Туши с грудами мышц и костей, без признаков интеллекта.

Я поняла, какой силы удар обрушился на Костю, по тому, как дёрнулась его бровь и судорогой скривился рот. Во время пошлой сцены его лицо было каменным, а тут будто треснуло, лишь бровь подскочила и губы побелели.

Мне было настолько больно, настолько жаль Костю, что, не думая над смыслом, я просипела, ткнув пальцем в Лёшу:

– Это Прохиндей, козёл, мы тебе с бабушкой говорили…

Только хуже сделала.

– Кто прохиндей? – возмутился Прохиндей.

– Она еще и обзывается! – упрекнула Марина.

Сумасшедший дом на выезде.

– Бабам – цветы, – сказал Костя не своим голосом и протянул нам с Мариной букеты. Мы невольно приняли. – А с козлами, – подняв голову и выстрелив гневным взглядом, от которого Прохиндей отшатнулся, – я не дерусь.

И ушёл.

– Постой! – закричала я.

Не закричала, а просипела неслышно. Голосовые связки прекратили работать. На нервной почве. Дурацкое выражение. Какая у нервов почва? Поди, не чернозём или суглинок.

– Шикарный букет, – оценила Марина бабушкины тюльпаны. – А ты, – обратилась она к мужу, – Аське примороженную хризантемку по дешёвке купил.

– Семейный бюджет берёг.

Они рассмеялись вполне согласно, как близкие люди.

Комедия положений окончилась, дурное кино продолжается. Жена застает мужа при попытке прелюбодеяния. Попытка пресечена, жена горда собой и мужем, пользующимся успехом у бывших подруг, прежних любовниц и всего женского племени.

Пошли они к чёрту со своими извращениями! Хотела так и сказать, но голоса, в течение последних минут прыгавшего от высоких до низких нот и обратно, у меня не было. Вместо звуков – скрип.

Марина как ни в чём не бывало завела речь про «давно не виделись, как живёшь, чайку попить…» Я принялась выпроваживать их жестами: убирайтесь вон! В одной руке у меня был букет, и я махала на непрошеных гостей розами, как на нечистую силу. Впрочем, они таковой и выступили.

Костю не догнать, наверняка умчался на машине. Я схватила сотовый телефон и набрала его номер.

– Алло! – быстро ответил Костя.

– Хося! – только и сумела я просипеть.

– Ася? Очень прошу тебя забыть мой номер телефона. А твой я заношу в чёрный список. Прощай!

Черный список – это запрет на вызовы. Костя оборвал наше общение решительно и бесповоротно. Увидеться и объясниться с Костей можно лишь через месяц. Если он, конечно, согласится выполнить последнюю волю умирающей – после месяца терзаний я, без сомнений, окажусь на смертном одре.

Зазвонил домашний телефон, я бросилась к нему в надежде, что Костя передумал. Но то была бабушка с сообщением, что на плите Костины любимые зразы, а грибной соус в холодильнике. В ответ я прохрипела нечленораздельное. Бабушка всполошилась, посыпались вопросы. Я положила трубку и пошла в свою комнату умирать.

Ничего другого мне не оставалось. Исчез голос – главный инструмент моей работы. Значит, я лишилась и заработка, и любимой передачи. Это-то ещё можно пережить. Но меня бросил любимый человек. Проклял, занёс в чёрный список.

По-покойницки я лежала на тахте: глаза закрыты, руки на груди. Слёз не было, мёртвые не плачут. Воспоминания о том, как утром порхала и щебетала, никакого утешения не приносили. Напротив, делали последний час ещё мучительнее. А каждому хочется умереть без боли.