Читаем Сто лет назад полностью

— Вас привез на «Ястреб» капитан невольничьего судна, как я уже говорил; вы были в бессознательном состоянии, и когда он внес вас на палубу, то сказал, что вы ни в каком случае живы не будете. Все мы были того же мнения, и вас отнесли вниз, в каюту, с полной уверенностью, что вы скоро отдадите Богу душу. Весь экипаж был страшно опечален этой мыслью, потому что все они любят и уважают вас. Между тем жар и бред усиливались с каждым часом, и все с минуты на минуту ждали вашей кончины. Спустя два дня невольничье судно ушло, и мы остались одни. Тогда Оливарец, который, естественно, принял команду над судном, обратился и сказал команде, что вы все равно живы не будете, и он полагает, что данный момент не следует упускать, и предложил экипажу обменять оставшиеся на берегу и еще не погруженные слоновую кость и золотую пыль на невольников, на что по его словам, туземцы охотно согласятся, затем идти с этим живым грузом прямо в Бразилию, где на этот товар всегда большой спрос. Далее он сказал, что оставаться еще долее в этой вредной местности и бесполезно, и опасно, что все мы до последнего должны будем умереть, как вы, если простоим еще неделю на якоре в этой реке; кроме того, он как командующий в настоящее время шунером, конечно, лучше знает, что будет приятно судовладельцу, который долгое время вел торговлю рабами и потому щедро вознаградит всех, если они хорошо и прибыльно сбудут свой груз. Кроме того, это обстоятельство, т. е. необходимость скорее сбыть невольников, будет служить им оправданием в том, что они снялись с якоря и ушли в море, тогда как иначе им придется стоять здесь, пока не выздоровеет или не умрет командир, а до тех пор перемрет, пожалуй, большая половина людей. Понимаете, сэр?

— Да, я все прекрасно понимаю, Инграм, продолжайте!

— Люди экипажа не подозревали, к чему он клонит дело, и сказали только, что лишь бы им уйти из этой проклятой реки, а все остальное его дело; и что лучше нагрузить судно невольниками, чем возвращаться совсем без груза; да кроме того, так как Оливарец являлся теперь их командиром, то они обязаны все равно ему повиноваться. Я не возражал, да ко мне лично Оливарец и не обращался вовсе ни с каким вопросом. И вот оставшуюся слоновую кость и золотую пыль обменяли на невольников, невольников приняли на шунер, их запах и беспокоил вас; это — их ропот и стоны вы слышите здесь. Их всего 140 человек. Забрав, кроме того, достаточное количество припасов и питьевой воды, мы пустились в путь и теперь идем в Бразилию.

— Так, но как мог Оливарец принять на себя такую ответственность? Он мог сняться с якоря и идти в Англию, это имело бы еще некоторое оправдание, если принять во внимание вредный климат этого побережья, но предпринимать на свой страх торговые операции, на которые он никем не был уполномочен, идти в Бразилию, когда это не было предписано судовладельцем, — за такое самоуправство он должен будет ответить.

— Подождите, сэр, — прервал меня Инграм. — Я еще не все рассказал вам, это еще только начало. Спустя трое суток после того, как мы вышли в море, Оливарец, который за это время совещался секретно с каждым отдельным матросом, кроме меня только, созвал, наконец, всех на палубу и заявил, что им представляется редкий случай без всяких хлопот завладеть превосходнейшим судном, что другого такого случая у них никогда не будет, что судно теперь в их руках, и судовладелец никогда не узнает про его судьбу, что следует воспользоваться этим судном для регулярной торговли невольниками, а все прибыли от этой торговли делить между собою поровну. При такой быстроходности ни одно судно не может ни преследовать, ни абордировать «Ястреба», а потому им не грозит никакая опасность. Затем он сказал, что половину всей прибыли они будут отдавать ему, а другую половину делить между собой. По его расчету, каждый рейс даст им приблизительно по сто фунтов на человека, за покрытием всех расходов. Экипаж, конечно, единогласно согласился на такие условия, за исключением только меня. Когда Оливарец обратился, наконец, и ко мне с вопросом, то я сказал ему, что ни на что не могу согласиться, до тех пор, пока вы еще живы. Это я сказал потому, что боялся, что они или прикончат меня тут же или выкинут за борт, и тогда в каком положении остались бы вы, не зная ничего о случившемся?

— Продолжайте, Инграм, продолжайте, прошу вас, мне надо узнать все, и лучше всего теперь же.

— Если так, — сказал Оливарец, — то вы скоро будете выведены из затруднения.

— Это еще неизвестно, сэр, — сказал я, — возможно, что мистер Месгрев еще поправится.

— В самом деле? Вы думаете? — отозвался Оливарец. — Ну, в таком случае, тем хуже для него!