Читаем Сто лет назад полностью

Когда я опять остался один, то имел достаточно времени, чтобы разобраться во всем случившемся. Всего дольше я останавливался, конечно, на свидании Филиппа с мисс Треваннион, на том, что она поручила передать мне, на ее колебаниях относительно кольца и, наконец, на том, что она оставила это кольцо у себя. Из всего этого я не мог не сделать столь желанного для меня вывода, что по всем вероятиям мое чувство не осталось без взаимности, и эта мысль приводила меня в неописуемый восторг, вознаграждая за все, что мне пришлось выстрадать за это последнее время. Кроме того, я почти был уверен, что поспешное заявление Филиппа ее отцу, что мы с ним гораздо родовитее, чем он и вся его родня, будет передано ей отцом и, несомненно, произведет на нее известное впечатление. Далее являлся уже вопрос, уступит ли мистер Треваннион общему мнению всех своих приближенных или будет упорствовать, и мне думалось, что скорее он не уступит или, по крайней мере, не без борьбы. Эти мысли занимали меня вплоть до самого возвращения капитана Левин и Филиппа. Оказалось, что они там на капере прекрасно устроили свои дела. Весь экипаж «Стрелы» единогласно решил, что не пойдет в море ни с каким другим капитаном, кроме капитана Левин; и если он отчисляется от командования судном, то и они все до единого, как только получат жалованье и свою долю призовых денег, тотчас же спишутся и поступят все на королевские суда.

После полудня, в этот же день, мистер Треваннион послал за старшим офицером лугера «Стрела», но в тот момент, когда старший офицер сходил по трапу, чтобы сесть на шлюпку, команда, полагая, что судохозяин пригласил его, чтобы передать ему командование судном, заявила, что она не станет служить ни с кем, кроме капитана Левин, и просила его передать это ее заявление судовладельцу. Это было уже окончательным ударом, нанесенным мистеру Треванниону. Когда ему передали это, он прямо пришел в бешенство, видя себя припертым со всех сторон. Как я впоследствии узнал, он немедленно после того прошел к своей дочери, сообщил ей о всем происшедшем и дал волю своему возмущению, упрекая ее в том, что и она участница в этом заговоре. Но это было последнее, что он мог сделать; однако это волнение не прошло для него даром, и после обеда он почувствовал себя так плохо, что принужден был лечь в постель.

На следующее утро у него был сильный жар и временами бред. Жар был настолько силен, что приглашенные врачи не без большого труда добились, наконец, понижения температуры. В продолжение десяти дней мистер Треваннион был очень опасен; врачи не смели поручиться за его жизнь; на одиннадцатые сутки жар спал, но слабость была столь велика, что больной временами терял сознание; кроме того, он был так истощен, что на быстрое выздоровление его трудно было рассчитывать. Хемпфрей, конторский сторож, принес нам все эти известия; так как теперь в конторе не оставалось никого, кто мог заведовать всеми делами, кроме младших клерков, не бывших в курсе дела, то бедняга-сторож, старый служащий дома, не знал, что ему делать и как быть со всеми делами. Тогда я приказал ему обратиться за указаниями к мисс Треваннион и поручил ему сказать, что хотя я не переступлю за порог их дома, тем не менее готов, если она того желает, заняться важнейшими и неотложными делами, которые нельзя было запускать. Мисс Треваннион ухаживала неотлучно за отцом и прислала мне сказать, что она просит меня оказать ей лично громадную услугу и заняться всеми делами, насколько я это найду нужным и возможным, и выручить ее из беды.

Тогда я приказал принести мне все книги, стал отдавать указания, делать распоряжения, как я делал это раньше до моего ухода со службы у мистера Треванниона.