Читаем Сто лет назад полностью

Это было сказано таким сдержанным и холодным тоном, что я был положительно уязвлен до глубины души. Однако, подавив в себе чувство, я поклонился очень официально и только сказал:

— Раз я имел несчастье возбудить неудовольствие не только вашего батюшки, но и ваше, мисс Треваннион, то мне ничего больше не остается, как сказать «прощайте», и дай вам Бог всякого благополучия.

Мой голос дрогнул при последних словах, и откланявшись, я поспешил выйти из комнаты. Мисс Треваннион не сказала мне даже «прощайте», хотя мне показалось, что губы ее как будто зашевелились, когда я уходя в последний раз взглянул на ее лицо. Выйдя, я запер за собою дверь и, не будучи в состоянии двинуться дальше, под влиянием душивших меня рыданий совершенно обессиленный, упал на стоявшую у дверей кушетку и как бы застыл в каком-то оцепенении. Я положительно не знаю, сколько времени пробыл в этом состоянии. Меня вывел из него звук тяжелых шагов мистера Треванниона, шедшего по коридору, но без свечи, а потому, войдя в комнату, он не заметил меня и прошел мимо в гостиную, где все еще находилась его дочь. Он толкнул дверь, желая ее захлопнуть за собой, но она отскочила и осталась полуоткрытой. Узкая полоса света легла по той комнате, где находился я, но кушетка стояла за дверью и потому оставалась во мраке.

Я хотел встать и уйти, но боялся нашуметь и привлечь внимание, да и ноги у меня подкашивались, и я не в состоянии был подняться со своего места.

— Отец, — услышал я голос мисс Треваннион, — ты как будто рассержен и взволнован!

— Да, и не без причины, могу тебя уверить! — коротко отрезал мистер Треваннион.

— Я слышала от мистера Эльрингтона об этой причине, т. е. слышала от него его версию и теперь рада, что ты пришел; мне очень хочется услышать и твою версию. Скажи же мне, что сказал и что сделал мистер Эльрингтон, чтобы вызвать такое раздражение с твоей стороны и подать повод к увольнению.

— Он вел себя дерзко и неблагодарно! — сказал мистер Треваннион. — Я предложил ему быть моим компаньоном, а он отказался, если я, в свою очередь, не откажусь от каперства!

— Так он уверял меня, но в чем же он был дерзок по отношению к тебе?

— Дерзок? А разве это не дерзость сказать мне, что отказывается потому, что ему его совесть не позволяет быть участником моего дела? Разве это не все равно, что сказать мне в лицо, будто я бессовестный человек?

— Он говорил тебе в обидном тоне, позволил себе обидные для тебя слова и выражения?

— Нет, тон его был вполне приличный, его обычный тон; он был, как всегда, почтителен и сдержан в словах и выражениях, но эта самая почтительность являлась как бы дерзостью. И потому я сказал ему, что так как его совесть не позволяет ему быть участником в моем деле, в котором играет известную роль каперство, то, конечно, его совесть не может ему позволить и вести мои книги, в которых тоже идет речь о каперстве, и уволил его.

— Неужели ты хочешь сказать, отец, что он почтительно отклонил твое предложение, высказав тебе, что его совесть мешает ему быть участником в каперстве, и что он ничем более не оскорбил тебя, кроме отклонения твоего предложения и подтверждения своего взгляда?..

— А тебе этого еще мало?! — воскликнул мистер Треваннион.

— Видишь ли отец, я хочу знать, в чем заключалось то оскорбление, та неблагодарность с его стороны, на которые ты жалуешься.

— Да в самом отказе стать моим компаньоном, в отклонении сделанного ему предложения! Разве ты этого не понимаешь? Он должен был быть благодарен мне за мое желание дать ему возможность стать независимым, самостоятельным человеком, а он этого не почувствовал. Он не имел права приводить мне такие причины, какие привел, потому что они являлись осуждением моей деятельности. Но вы, женщины, совершенно не понимаете этих вещей!