Читаем Сто лет назад полностью

Но тем не менее я считал неосторожным показаться, особенно в моем индейском наряде и краске, в такое позднее время и потому решил расположиться за стволом дерева и дождаться рассвета. Затем я стал осматриваться и искать воду; поблизости я увидел быстрый ручеек и направился к нему, чтобы смыть с себя краску. Смыв ее, я стал тем, чем был на самом деле, т. е. белым человеком в одеянии краснокожего. Тогда я стал высматривать жилье, которое вскоре увидел на небольшом холме, приблизительно шагах в четырехстах от того места, где я стоял. Кругом, шагов на триста, все деревья были вырублены; самое строение, построенное из толстых бревен, врубленных одно в другое, имело всего только одно окно, и то очень небольшое. Дверь, тяжелая, дубовая с железными скрепами и петлями, была еще затворена, когда я приблизился к дому и постучался в запертую дверь.

— Кто там? — спросил грубый голос.

— Англичанин, никому здесь незнакомый, — ответил я, — я только что бежал от индейцев, захвативших меня!

— Хорошо, мы сейчас увидим, что вы за птица! — отозвался изнутри тот же голос. — Джемс, дай мне сюда мое ружье!

Минуту спустя дверь раскрылась, и я увидел перед собой женщину, свыше шести футов ростом, сухощавую, мускулистую, необычайно крупную по своим размерам. Никогда еще во всей своей жизни я не видал такой мужественной особы, не слыхал у женщины такого низкого, грубого голоса, такого, можно сказать, свирепого, строгого взгляда. Двое мужчин сидели у очага и с любопытством смотрели на меня.

— Кто вы такой? — спросила она, держа ружье наготове.

Я сказал ей все в нескольких словах.

— Покажите мне вашу ладонь. Ну, живо! Оберните ее ко мне!

Я сделал, как она говорила, хотя не понимал ее требования. Но впоследствии я узнал, что она хотела удостовериться, не принадлежал ли я к числу тех ссыльных, которых правительство переселяет сюда для казенных тяжелых работ в фортах и колониях; таких ссыльных клеймят буквою R на ладони.

— А, так вы не висельник, не каторжный! Можете войти, но этот лук и стрелы вы должны отдать мне!

— Сделайте одолжение, возьмите, если желаете.

— Хм, знаете ли, береженого Бог бережет! Нужно всегда быть настороже здесь, в этих лесах; хотя вы смотрите весьма мирным и добрым человеком, несмотря на ваш индейский наряд, тем не менее я знавала столь же приятных и приличных на вид людей, которые на деле оказывались весьма опасными субъектами. Ну, входите и рассказывайте нам о себе. Жейкелль, поди притащи еще дров!

Один из мужчин встал и отправился исполнять приказание великанши, другой остался сидеть у очага, держа между коленами ружье. По приглашению хозяйки, я тоже сел у очага, а она поместилась рядом с мужчиной и вторично просила меня рассказать мою историю; я рассказал ей вкратце все свои приключения с того момента, как покинул Рио.

— Что и говорить, — заметила женщина, когда я кончил, — нам не часто приходится слышать такие истории, как ваша! Это словно из книги вычитано. А скажите, пожалуйста, что это у вас тут на шее висит? — и она указала на мой алмаз в его затейливой оболочке. — Об этом вы ничего не упомянули в вашем рассказе!

— Это просто талисман, ладанка с приворотным корешком, — сказал я, — его мне дала одна индейская женщина, как средство против всякого дикого зверя: ни пантера, ни волк, ни медведь никогда не тронут меня, пока я буду носить на шее этот талисман.

— Что ж! — засмеялась женщина. — Если он, действительно, обладает силой отгонять от вас всякого зверя, то я могу сказать, что это неплохо в наших местах: зверей здесь, в лесах, много, а зимой они по целым ночам вокруг дома бродят, но я не верю никаким талисманам, никакому колдовству. Во всяком случае, если от этого нет пользы, то нет и вреда! Носите его с Богом!..

— А не можете ли вы мне сказать, далеко ли отсюда до Джемстоуна?

— Что? Уж вы собрались в Джемстоун? Вы, как видно, думаете поспеть туда сегодня к вечеру?

— Не совсем так, добрая женщина, — сказал я, — я должен злоупотребить немного вашей добротой и попросить вас дать мне поесть чего-нибудь, я очень отощал.

— Добрая женщина! — воскликнула негодующим тоном моя собеседница. — Баа! Да как вы смеете называть меня «добрая женщина»! Вы должны называть меня не иначе, как «госпожа»! Слышите?!

— Прошу извинить меня, госпожа, если вы непременно того хотите; так могу я надеяться, что вы дадите мне поесть?

— Да, поесть я дам! Джемс, поди, принеси хлеба и соленой свинины и накорми его, пока я пригоню коров из леса.

После этого госпожа, как я впредь буду называть ее, поставила в угол свое ружье и вышла за дверь. В ее отсутствие я вступил в разговор с человеком, которого она называла Джемсом, так как другой его товарищ как ушел, так и не возвращался. На мой вопрос, далеко ли отсюда до Джемстоуна, он сказал, что, право, не может мне этого сказать, что его сюда выслали как арестанта и продали в неволю на десять лет покойному мужу госпожи.