В созвездьи Льва - звезда судьбы моей!

А краску ставь погуще, потемней".

"А на какое место, ваша честь,

Фигуру льва прикажете навесть?"

"Ставь на плечо, - казвинец отвечал,

Чтоб храбрым и решительным я стал,

Чтоб под защитой льва моя спина

В бою и на пиру была сильна!"

Когда ж иглу в плечо ему вонзил

Цирюльник, "богатырь" от боли взвыл:

"О дорогой! Меня терзаешь ты!

Скажи, что там изображаешь ты?"

"Как что? - ему цирюльник отвечал.

Льва! Ты ведь сам же льва мне заказал!"

"С какого ж места ты решил начать

Столь яростного льва изображать?"

"С хвоста". - "Брось хвост! Не надобно хвоста!

Что хвост? Тщеславие и суета!

Проклятый хвост затмил мне солнце дня,

Закупорил дыханье у меня!

О чародей искусства, светоч глаз,

Льва без хвоста рисуй на этот раз".

И вновь цирюльник немощную плоть

Взялся без милосердия колоть.

Без жалости, без передышки он

Колол, усердьем к делу вдохновлен.

"Что делаешь ты?" - мученик вскричал.

"Главу и гриву", - мастер отвечал.

"Не надо гривы мне, повремени!

С другого места рисовать начни!"

Колоть пошел цирюльник.

Снова тот

Кричит: "Ай, что ты делаешь?" - "Живот".

Взмолился вновь несчастный простота:

"О дорогой, не надо живота!

Столь яростному льву зачем живот?

Без живота он лучше проживет!"

И долго, долго - мрачен, молчалив

Стоял цирюльник, палец прикусив.

И, на землю швырнув иглу, сказал:

"Такого льва господь не создавал!

Где, ваша милость, льва видали вы

Без живота, хвоста и головы?

Коль ты не терпишь боли,

прочь ступай,

Иди домой, на льва не притязай!"

* * *

О друг, умей страдания сносить,

Чтоб сердце светом жизни просветить.

Тем, чья душа от плотских уз вольна,

Покорны звезды, солнце и луна.

Тому, кто похоть в сердце победил,

Покорны тучи и круги светил.

И зноем дня не будет опален

Тот, кто в терпеньи гордом закален.

О НАБОЖНОМ ВОРЕ И САДОВНИКЕ

Бродяга некий, забредя в сады,

На дерево залез и рвал плоды.

Тут садовод с дубинкой прибежал,

Крича: "Слезай! Ты как сюда попал?

Ты кто?" А вор: "Я - раб творца миров

Пришел вкусить плоды его даров.

Ты не меня, ты бога своего

Бранишь за щедрой скатертью его"

Садовник, живо кликнув батраков,

Сказал: "Видали божьих мы рабов!"

Веревкой вора он велел скрутить

Да как взялся его дубинкой бить.

А вор: "Побойся бога наконец!

Ведь ты убьешь невинного, подлец!"

А садовод несчастного лупил

И так при этом вору говорил:

"Дубинкой божьей божьего раба

Бьет божий раб! - такая нам судьба.

Ты - божий, божья у тебя спина,

Дубинка тоже божья мне дана!"

ГАЗЕЛИ

* * *

О вы, рабы прелестных жен!

Я уж давно влюблен!

В любовный сон я погружен.

Я уж давно влюблен.

Еще курилось бытие, еще слагался мир,

А я, друзья, уж был влюблен!

Я уж давно влюблен.

Семь тысяч лет из года в год лепили облик мой

И вот я ими закален:

Я уж давно влюблен.

Едва спросил аллах людей: "Не я ли ваш господь?"

Я вмиг постиг его закон!

Я уж давно влюблен.

О ангелы, на раменах держащие миры,

Вздымайте ввысь познанья трон!

Я уж давно влюблен.

Скажите Солнцу моему: "Руми пришел в Тебриз!

Руми любовью опален!"

Я уж давно влюблен.

Но кто же тот, кого зову "Тебризским Солнцем" я?

Не светоч истины ли он?

Я уж давно влюблен.

* * *

Я видел милую мою: в тюрбане золотом

Она кружилась и неслась и обегала дом...

И выбивал ее смычок из лютни перезвон,

Как высекают огоньки из камешка кремнем.

Опьянена, охмелена, стихи поет она

И виночерпия зовет в своем напеве том.

А виночерпий тут как тут: в руках его кувшин,

И чашу наполняет он воинственным вином

(Видал ли ты когда-нибудь, чтобы в простой воде,

Змеясь, плясали языки таинственным огнем?).

А луноликий чашу ту поставил на крыльцо,

Поклон отвесил и порог поцеловал потом.

И ненаглядная моя ту чашу подняла

И вот уже припала к ней неутолимым ртом.

Мгновенно искры понеслись из золотых волос...

Она увидела себя в грядущем и былом:

"Я - солнце истины миров! Я вся - сама любовь!

Я очаровываю дух блаженным полусном".

* * *

Я - живописец. Образ твой творю я каждый миг!

Мне кажется, что я в него до глубины проник.

Я сотни обликов создал - и всем я душу дал,

Но всех бросаю я в огонь, лишь твой увижу лик.

О, кто же ты, краса моя: хмельное ли вино?

Самум ли, против снов моих идущий напрямик?

Душа тобой напоена, пропитана тобой,

Пронизана, растворена и стала, как двойник.

И капля каждая в крови, гудящей о тебе,

Ревнует к праху, что легко к стопам твоим приник.

Все тело бренное мое - лишь глина да вода...

Но ты со мной - и я звеню, как сказочный родник!

* * *

В счастливый миг мы сидели с тобой - ты и я,

Мы были два существа с душою одной - ты и я.

Дерев полутень и пение птиц дарили бессмертием нас

В ту пору, как в сад мы спустились немой - ты и я.

Восходят на небо звезды, чтоб нас озирать;

Появимся мы им прекрасной луной - ты и я.

Нас двух уже нет, в восторге в тот миг мы слились

Вдали от молвы суеверной и злой - ты и я.

И птицы небесные кровью любви изойдут

Там, где мы в веселье ночною порой - ты и я.

Но вот что чудесно: в тот миг, как мы были вдвоем

Мы были: в Ираке - один, в Хорасане - другой - ты и я.

* * *

"Друг, - молвила милая, - в смене годов

Ты видел немало чужих городов.

Который из них всех милее тебе?"

"Да тот, где искал я любимых следов.