— Ты об этом? — Курт указал вниз, в сторону подвальной лестницы, и, дождавшись ответного кивка, вздохнул: — Хоть я и не обязан перед тобой оправдываться, все-таки отвечу. Сегодня я уберег этого парня от лишних страданий. И неважно, как я это сделал, важно то, что мы с ним оба получили, что хотели: я — информацию, он — избавление от пытки. Чем плохо?

— Значит, все это бред, вранье?

— Что именно? Что мне его жаль? Бруно, я каждого человека на этой земле жалею до глубины души. Обязан — ex officio[104]. Это primo. А secundo — в одном я ему уж точно не солгал: жестокость моей натуре не свойственна.

— А что же это, в таком случае?

— Моя работа, — отозвался Курт недовольно и нетерпеливо вскинул руку, оборвав подопечного на полуслове: — А теперь, будь так добр, давай оставим на более удобное время обсуждение моих добродетелей. Бегом в архив, а после — к Ланцу. Будить, как бы ни артачился.

— Я смотрю, это твоя любимая забава…

— А кроме того, что я могу разговорить, я умею и заставить заткнуться, — повысил голос Курт, и подопечный, бросив напоследок злой взгляд, развернулся к лестнице наверх.

Курт направился следом за ним молча, уже думая о своем.

Протоколы допроса местного библиотекаря он нашел сразу; усевшись за стол подальше от неровного огня светильника, Курт вначале пробежал глазами написанное вскользь, ища упоминание о «Трактате», а после стал читать внимательно, всматриваясь в каждое слово. Допрос проводился старыми методами и по старой схеме — традиционный набор из требований назвать сообщников и сознаться в полете на богопротивные сборища; ни одного вопроса об используемой обвиняемым литературе задано не было и ни одного названия в деле не упоминалось. Кажется, сожженные вместе с еретиком книги просто были первым, что подвернулось под руку.

Временами, откладывая в сторону потертые листы, Курт замирал, опустив голову на руки и мучительно пытаясь припомнить хоть что-то о непонятном «Трактате», но, сколько ни напрягал память, мысль не могла остановиться ни на чем. Точнее, мысль стопорилась на весьма досадном факте: в академии об этом не было услышано ни слова. Название было простое, даже, скорее, вовсе примитивное, но что, в таком случае, могло содержаться в толстенной книге о любовных утехах такого, что поломало жизнь двум образованным молодым парням? Один из которых, упоминая этот неведомый труд, до сих пор содрогается, а другой вовсе распрощался с вышеупомянутой жизнью, причем, в свете последних данных, весьма соответствующим образом?..

Может, следовало все-таки задать этот вопрос Рицлеру?.. Но в тот момент это могло разрушить то, чего удалось добиться, и вся открытость запуганного переписчика могла запросто испариться, как только он услышал бы, что следователь, которому вдруг захотелось довериться, выговориться, оказался невежественное его самого. Стал бы он откровенничать дальше?..

И где же Дитрих…

Глава 12

Курт проснулся от толчка в плечо; с усилием разлепив глаза, некоторое время непонимающе озирался, пытаясь понять, почему так неловко телу и затекла спина, а солнце бьет прямо в глаза. Лишь спустя мгновение он понял, что спит сидя — опустив голову на руки, лежащие на столе, в комнате архива Друденхауса.

— Вставай.

Голос Бруно, стоящего рядом, был тусклым, и что-то в нем промелькнуло такое, отчего в душе стало так же тускло и мерзко. Курт поднялся, разминая затекшие ноги и настороженно глядя на осунувшееся лицо подопечного; тот отступил на шаг назад, затушив иссякший светильник, и все тем же бесцветным голосом произнес:

— Майстер Ланц ждет тебя внизу. В подвале, у камеры.

— У камеры?.. — повторил Курт растерянно. — Не понимаю; почему там? В чем дело?

— Тебе лучше спуститься. Он велел быстро.

Скверное предчувствие в душе кольнуло в грудь, словно только что проглотил заледенелую проволоку, внезапно распрямившуюся; одним движением сдернув со стола рассыпанные листы протоколов, Курт вдвинул их обратно на полку, не слишком заботясь о порядке страниц и аккуратности, и почти выбежал в коридор. Бруно шел за ним молча, и на миг возникло ощущение, что за спиной слышатся шаги конвоира, ведущего его в подвал, к зарешеченному углу…

В подвале царила тихая суматоха. Дверь в камеру была распахнута, Райзе сидел внутри на корточках перед бесформенным тюком, наполовину закрывая его спиной, а Ланц, стоя перед охранником, выговаривал ему — уже так хрипло, что было ясно: еще пять минут назад он кричал во весь голос. Страж стоял неподвижно, опустив голову и стиснув зубы, и молчал.

— Я спрашиваю — где ты был?! — услышал Курт, приблизившись. — За что тебе платят, я тебя спрашиваю?! Я ответа не слышу!

— И не услышишь, — тихо подал голос Райзе, поднимаясь, и тогда стало видно, что тюк на полу — тело переписчика с раздувшимся синим лицом и темно-бордовой тряпкой на шее. — Прекрати орать, голова уже болит…

На миг Курт замер на месте, глядя на человека на полу, а потом медленно приблизился, все так же не отрывая от него взгляда.