Закрываю глаза. Ощущение такое, словно виски все еще сжимают тисками, хотя, конечно, утром было куда хуже: тогда даже кошачье мурлыканье отзывалось в голове барабанным боем. Пришлось попросить убрать Себастиана из комнаты. Но и уснуть я боюсь. Боюсь, что тот сон снова меня отыщет. Теперь, когда действие лекарства кончилось, случиться может что угодно.

Кошмары в больнице были ужасные, но запомнились почему-то плохо. Знаю только, что в большинстве случаев я просыпалась с криком. В самих этих кошмарах я часто убегала от чего-то, не зная, от чего именно.

Но в этот раз получилось иначе. Я помню все четко и ясно, как будто сон заново проигрывается прямо сейчас, у меня перед глазами, снова и снова. Я чувствую боль, вижу переломанные, окровавленные пальцы. Все как будто наяву.

Воспоминания словно выгравированы внутри. Такие ужасные, что их не забыть, как ни старайся. Но как раз воспоминаний у меня и не должно быть. Не должно быть ничего, что предшествовало Зачистке. Может быть, их вызвала из какого-то тайника моя попытка рисовать левой рукой?

Кто он? Реальный человек или творение моего воображения, только там и существующее? Во сне я никогда не вижу его лицо. Сначала меня ослепляет свет, потом мешают слезы и боль. Но та я, что жила во сне, знала его и даже узнавала его шаги.

Одно ясно и не подлежит сомнению. Если он настоящий, я не хочу его знать.

– Ммм?

– Извини. Разбудила? – Это Эми.

И вправду уснула. Как будто провалилась в какое-то черное, молчаливое место, неподвижное и без сновидений. Может, остаточный эффект лекарств?

– Все в порядке. Надоело лежать в кровати. Мне можно встать?

Эми качает головой.

– Она не разрешает. Тебе нужно оставаться в постели весь день. Мама всегда строго исполняет врачебные предписания, независимо от того, верит в них или нет.

– Такая скука.

– Бедняжка. Как твоя голова?

– Не очень хорошо.

– Тебе что-нибудь нужно? Ты не проголодалась?

– Нет.

Эми поворачивается к двери.

– Подожди. Сделаешь кое-что для меня?

– Что?

– Мне нужен альбом. Она забрала его, и я не могу рисовать.

Эми колеблется. Потом идет в свою комнату и тут же возвращается.

– Это подойдет? – Она протягивает блокнот для записей и карандаш.

– Вполне. Спасибо.

– Только прячь получше, – подмигивает она.

Я поправляю подушки, сажусь повыше и поворачиваюсь так, чтобы вошедший в комнату не увидел блокнот. Прислушиваюсь – не скрипят ли ступеньки под ногой крадущейся наверх мамы.

Но стоит карандашу коснуться бумаги, как тревоги и беспокойства уходят, и меня все сильнее увлекает любимое занятие. Я бегу от себя, от сна, от всего.

Я становлюсь кем-то другим.

– Повезло, что не мама.

Я вздрагиваю.

Эми закрывает за собой дверь и ставит на стол рядом с кроватью поднос с тарелкой супа.

– Что рисуешь?

Показываю. Полумама, полудракон. В разных позах. Изрыгает пламя, летает над домом.

Эми смеется.

– Господи. Смотри только, чтобы она не увидела. Надо будет спрятать это и…

Она замолкает. Хмурится. Смотрит на мою руку. Левую руку, которая держит карандаш. Страх просачивается в живот холодными струйками.

– Вот уж не думала, что ты левша. Меня правой рисовала.

– Я и есть правша! И всегда правой работала. А сейчас просто переложила карандаш, чтобы передать тебе блокнот.

– О… Да, конечно. Извини, – говорит она и улыбается.

«Лево» вибрирует – 4.6.

– Шоколадку? – предлагает Эми.

Я качаю головой.

– Себастиана.

Она открывает дверь и вскоре возвращается с котом, которого кладет мне на колени. Себастиан мяукает, выражая свое недовольство тем, что его целый день не впускали в комнату. Я поглаживаю кота, и он, урча, укладывается, вытягивает лапы и выпускает коготки.

– Поешь? – спрашивает Эми.

– Немного погодя.

Уровень поднимается до 5, и она уходит вниз смотреть телевизор. Я обнимаю Себастиана и прижимаю к себе так сильно, что он начинает выгибаться и протестовать. Отпускаю.

Почему я солгала?

Потому что боялась. Боялась Эми? Да это же безумие. Но страх был, невыдуманный, настоящий. Как будто Эми могла быть тем, с кирпичом.

Поднимаю левую руку. Поворачиваю из стороны в сторону. Пальцы выглядят нормально, никаких шрамов нет. Я почти могу убедить себя, что ничего особенного не случилось, что все придумало мое подсознание. Что сон вызван именно этим осознанием способности рисовать левой рукой. Никаким воспоминанием он быть не может. Я – Зачищенная, у меня нет воспоминаний.

Но болезненная уверенность лежит на груди тяжким грузом, давит, стесняет дыхание. Инстинкт самосохранения кричит во весь голос, и не слышать его невозможно.

Никто не должен знать.

Глава 10

– Внимание все, у нас сегодня новенькая! – объявляет сестра Пенни, и ее звонкий голос почти дотягивает, чтобы сравниться с желтым джемпером.

«Все», к которым она обращается, это десяток с небольшим таких же, как я, Зачищенных, из ближайших деревень, рассевшихся кружком в продуваемом ветром холле с высоким потолком.

Сестра Пенни подталкивает меня вперед.

– Давай. Представься и возьми стул.

– Привет, меня зовут Кайла, – говорю я и, взяв из угла стул, ставлю его в круг.