Читаем Степень вины полностью

– И я чувствовала себя совершенно беззащитной. Прошел час, прежде чем он закончил, стемнело. Услышав его шаги на лестнице, я хотела бежать. Он вошел сюда, в гостиную. – Женщина помолчала. – Стоял, не говоря ни слова. Смотрел на меня проницательным взглядом, но о чем он думает, было для меня загадкой. Я не вынесла затянувшегося молчания. "Что, – спросила я, – никуда не годится?". Он не отвечал, а я казнилась: вместо того чтобы показать себя человеком тонкого, независимого ума, лепечу, как ничтожный проситель. А улыбка, которой я сопроводила свой вопрос, представилась мне особенно жалкой.

Линтон скрестила руки на груди.

– Было такое ощущение, что я обнажилась перед ним, а он даже не прикоснулся ко мне.

Терри огляделась вокруг. Был полдень, и в окно было видно, как сверкают алмазными блестками заснеженные сосны, как солнечный свет заливает зубчатые вершины гор на дальнем краю долины. Но Терри виделось иное: слепая темнота окон, замкнутое пространство гостиной, жмущееся к каминному огню, блики которого пляшут на каменных плитах и звериных шкурах. Мужчина с отблесками огня в глазах и тоненькая юная женщина, стоящие друг против друга, разделенные лишь несколькими футами.

– И что же? – спросила Терри. Марси не отрываясь смотрела на камин.

– "О, я бы не сказал, что это никуда не годится", – ответил он и слегка улыбнулся. Эта легкая улыбка придала его словам безжалостный смысл; было ясно, что ответ его относится не столько к написанному мною, сколько к тому, как жалко я пролепетала свой вопрос. – Она обернулась к Терри – глаза полны неутихающей боли. – Потом, ночью, когда я обдумывала все это, мне показалось, что он постоянно стремился сломить мою волю.

Терри вдруг почувствовала собственную беззащитность.

– И ему удалось это?

Марси молча кивнула.

– В школе, – проговорила она наконец, – прежде чем открыть для себя писательство, я постоянно угодничала. Старалась всем сделать приятное, предупредить чужое желание, из кожи лезла, чтобы получить отличную оценку. И все это – чтобы угодить другим.

Она еще помолчала.

– Своими словами Ренсом как будто перечеркнул все мое писательство, и я снова стала маленькой угодливой девочкой. Все, что я смогла выдавить из себя: "Может быть, поговорим об этом?" Это прозвучало так жалобно! Марк только ухмыльнулся. Как будто и этот разговор, и я сама были чем-то недостойным внимания. "Конечно, – ответил он, – но вначале немного вина, чтобы появилось желание об этом говорить".

Первые признаки раздражения появились в голосе рассказчицы.

– Он не скрывал своего высокомерно-покровительственного отношения. Но мне и в голову не приходило сказать ему об этом. – Она добавила с горечью: – Я наливала ему вина, как официантка, старающаяся угодить клиенту. Я снова угодничала, как когда-то. "Налей-ка и себе, – сказал он, – и сядь. Не так уж все и плохо". Это убило меня совершенно.

– Что вы почувствовали?

Марси, казалось, не слышала вопроса.

– Я не могу пить много – меня начинает тошнить, мне становится не по себе. Но в тот момент я почувствовала себя объектом насмешек. И мне захотелось избавиться от этого ощущения. – Ее медленная речь была пронизана болью. – Я села рядом с ним на диван, поставила два бокала на кофейный столик. Увидев, что я наполнила свой бокал доверху, Марк Ренсом снова ухмыльнулся.

Терри стало зябко. Минуту длилось молчание, потом Линтон продолжала:

– Он не говорил о моем сочинении, пока я не выпила один бокал и не принялась за другой. – Линтон ссутулилась. – И тогда сказал мне, что он думает.

– И что же он сказал?

– Суть не в сказанном, а в том, как он говорил – безучастно разбирал работу по косточкам, проявляя какой-то научный, а не личный, живой интерес. Но как раз живости, как я поняла из его слов, не хватало моим героям. – Писательница повернулась к Терри: – Когда хороший редактор работает с молодым автором, он или она щадит авторское самолюбие, говорит только о самом важном. А Марк Ренсом так и сыпал остротами и колкостями в мой адрес. Так не вел себя со мной ни один редактор, он был абсолютно безжалостен, разбирая эпизод за эпизодом.

Невидящим взглядом она уставилась в полированную поверхность кофейного столика.

– Время от времени, не переставая говорить, он наполнял наши бокалы. И, конечно же, я продолжала пить.

Терри заметила, как она побледнела.

– Когда он подошел к своему последнему замечанию, я сидела как парализованная – и от вина, и от унижения.

Терри почувствовала за последней фразой нечто невысказанное.

– А что это было за "последнее замечание"? – спросила она.

Марси провела ладонью по глазам.

– Что губит произведение, сказал мне Ренсом, так это вялое описание секса. Я почувствовала, что полностью оцепенела. И когда наконец смогла заговорить, было ощущение, что мой язык распух. – Вспоминая, она наклонила голову. – В основу эпизодов была положена история моей собственной любви.

Терри не нашлась, что на это ответить, и Марси продолжала: