Читаем Степанов и Князь полностью

Поначалу у Семена были снобистские мотивы — снобистские как бы наоборот, Князь же был джентльмен, и снобизм ему был чужд. Но скоро они привыкли друг к другу, притесались и сблизились, и разница между княжеским достоинством одного и простолюдинством другого стала стираться. Что, пороли наших крестьянских девок на конюшне, приступал, бывало, к Князю Семен. Случалось, что и пороли, разумно соглашался Князь. При этом оговаривалось, что предки семеновской матери, заведовавшей кассой, крепостными никогда не были, потому что у них на Севере никогда не было такого права. Это было сомнительно, но Князь не возражал, что ж, Сема, хорошо, соглашался он. Потому, быть может, что поместья Шишовых были не на Севере, а в черноземной Орловской губернии, где в одном из родовых гнезд Князя был краеведческий музей, тогда как второе стояло руиной, хоть и с табличкой памятник культуры охраняется государством, вокруг валялись битые кирпичи с вензелями К.Ш.

Кроме повышенного, несколько даже воспаленного, дружеского чувства, каковое они питали друг к другу, были еще и побочные обстоятельства, сближавшие их. У Семенова нет-нет да напоминал о себе врожденный порок сердца, а у Князя левый глаз нешироко открывался, он им видел хуже, чем правым, и был малость кривоват. Но в целом оба были ребята крупного склада, Семен повеликанистей, но и Князь тоже немелкий налитой мужчина; у обоих усы: у Семена ржавые, он немного покуривал, у некурящего Князя черные. Оба еще могли в кулаке давить грецкие орехи, оба в зрелом возрасте оказались холосты, и оба схожим образом относились к женщинам: не сговариваясь, они находили, что в половом акте есть нечто безвкусное и провинциальное. Где бы найти такую, чтоб знала не только когда нужно прийти, но и когда нужно уходить, говаривал Семен. Это у Бунина был солнечный удар, вторил Князь, а у нас одно лунное затмение. При этом оба были хороши собой. Семен погрубее, но зато посмешливее, умел валять своего в доску парня, что многих вводило в заблуждение, подталкивая к неуместному панибратству. Князь же обладал даром прелестного обаяния, особенно когда шевелил усами, скрывавшими верхнюю губу, чуть оттопыривал пухлую нижнюю и щурился, глядя на собеседника веселыми блестящими карими глазами. Оба были искренне и убежденно безбытны, и оба склонны к безделью. Князь даже лелеял мечту изваять памятник Лени, впрочем, был расположен к рукомеслам, самодельно исполнял всякие штуки, тогда как Семен работал в технике коллажа, то есть один исповедовал крафт, тогда как другой — чистый арт, хоть и оснащенный технически. Оба давно миновали период копирования и разочарования, и оба знали наизусть Жизнеописание Челлини. Оба были в меру честолюбивы, но не тщеславны, романтичные циники и рыцари вместе, оба искатели не без оттенка мечтательности. Обаходили на два вершка над землей, быть может, не осознавая этого. Они были в возрасте, когда еще возможен путь и побег, когда не умерла еще страсть искать и рыскать, шастать и шляться в попытке не отпустить молодость или хоть ее повторить. Надо идти в отрыв, чтобы жизнь сбылась, говаривал Семен. Беглец — древний человек, а нынешних любить совсем не нужно, и не стоит жить среди этих людей, соглашался Князь. Так они и решили отправиться, а просьбы бывших жен были лишь поводом, внешним толчком, сигналом трубы, мол, пришла пора сбираться в поход.

Сборы были недолги, многое ли могло понадобиться им в дороге, шампанское и водовку купят по пути. Семен взял лишь сумку, приготовленную для посещения бассейна, а у Князя, как он вечный странник и скиталец, несессер всегда был с собой и тряпочный заплечный мешок — сам сшил — в багажнике. Они, не оглядываясь, проехали насквозь милый постылый город с его старым Кремлем и Новым Арбатом: Семен как провинциал холил завоеванную им Москву, Князь же, безвозвратно потерявший город своего детства, нынешнюю Москву не любил, как казавшуюся некогда прелестной девушку, которая, повзрослев, обнаружила самый уродливый нрав.