Читаем Степан Разин полностью

Разведрилось. С высокого вала, от осажденного кремля, видно было, как широко раскинулись ворота осажденной крепости и казанцы с трубными звуками, под бой барабанов, под клики освобожденных людей воеводы Милославского входили в кремль. Обоз с великими криками и бранью подымался по крутой глинистой дороге и тоже скрывался постепенно за стенами кремля. А по новому мосту пестрой рекой, гремя пушкарским нарядом, переходили последние казанцы. Казаки отступали к Волге, в посад… Царевич был парень толковый: при виде всего этого он совершенно ясно понял, что теперь самое подходящее время не Степану шею свертывать, а свою спасать…

Стемнело. В казачьем лагере заметно было оживление. Силы Степана – а у него собралось уже около 20 000 – в темноте подтягивались к насыпанному казаками под стенами кремля валу с волжской стороны. И, когда на соборной колокольне в кремле пробило полночь, вдруг разом загремели все казацкие пушки, и казаки густыми толпами с криками «нечай… нечай…» бросились с лестницами к стенам. Со стен загрохотали пушки. Казаки всячески старались зажечь кремль, но от ненастья все было еще сыро и их усилия не приводили ни к чему. Белые языки пушек рвали осенний мрак, грохот пальбы перекатывался по волжским утесам. На посаде вдруг вспыхнул пожар, и Волга вся, казалось, потекла огнем и кровью. Тревожными вихрями кружились в мутном багровом небе горящие галки – казалось, то звезды в ужасе заметались над ревущей боем землей.

Бой разгорался. Казаков отбивали и раз, и два, и три, но они лезли опять и опять. Все они смутно сознавали, что это решается вся их игра. Да и что было делать другого? Степан, опираясь на костыль, с перевязанной головой и с ознобом во всем теле, стоял на валу. Ему мнилось, что все эти пушки рушат ту его смутную, но, как ему казалось, грандиозную мечту, которую он все это время носил в душе своей, мечту, в которой смешивалось как-то в одно: и новое, правильное устройство всего Мира православного, и жгучая жажда большого богатства, большой славы, большой мести и большой власти для себя… И вот проклятые опять брали верх!..

Настроение в штурмующих толпах голытьбы заметно падало, а в кремле так же заметно нарастало.

В багровом мраке, полном перекатной стрельбы и криков и галдения встревоженных толп человеческих, за спиной, от реки, послышался громкий тысячеголосый крик: то полк Андрея Чубарова, потеснив правый фланг казаков, заходил им в тыл. Казаками овладела вдруг неописуемая паника. Степан, чтобы как-нибудь спасти положение, чтобы не дать в этой панике погибнуть всему делу, послал к мужицким отрядам – они не смешивались с казаками и бились отдельно – своих людей, чтобы они держались как можно, а он-де идет с казаками к берегу, чтобы отбить там царский полк. Казаки для скорости съезжали на задах по крутому обрыву к точно пылающей от пожара реке. Но и мужики учуяли нараставший в багровом мраке ужас, учуяли возможность измены – казаки могут уйти на челнах одни – и вдруг, побросав все, под грохот пушек со стен, как обезумевшие, понеслись к стругам…

Казаки уже прыгали в челны. Места – это было всем ясно – в стругах не могло хватить и для половины Степанова войска, и вот в багровом, полном золотых роев галок, сумраке, над пылающей рекой, началась между казаками остервенелая резня за челны. Победители по телам убитых врывались на суда, и перегруженные струги под крики ужаса шли в глубь огненной реки. Но это не останавливало остальных. Полк Чубарова, с боем продвигавшийся берегом, вышел к отмели и, увидав, в чем дело, ударил на смятенных повстанцев. Последние струги, одни наполовину пустые, другие черпающие бортами от переполнения, поспешно отваливали от беснующейся вдоль берега толпы, нелепо кружились, опрокидывались, а с берега несся частый град пуль, и казаки, убитые и раненые, падали из челнов к кроваво-огненную, точно кипящую воду…

Занимался в дыму пожара угрюмый рассвет. Стрельба быстро стихала. Струги в беспорядке уплывали в мутную даль, вниз по течению, назад. Весь берег был усеян убитыми и умирающими казаками. Поодаль от воды под охраной солдат полковника Чубарова стояли пленные, человек шестьсот, потухшие, растерзанные, сумрачно понимающие, что для них-то все сказки жизни кончены, что впереди только ужас, о котором нельзя и думать.

Князь Юр. Борятинский с воеводой Милославским, верхом, в сопровождении большой свиты, подъехали к пленным.

– Ну что? Навоевались?.. – не удержался Милославский и скверно выругался. – А где же атаман-то ваш, поганец?.. А?.. А это что еще за птицы? – вдруг воззрился он на двух странников с котомочками. – Взять!..

– Помилуй, боярин, что ты?! – отозвался о. Евдоким. – Мы не воры, мы странные люди…

Милославский засмеялся.

– Хорошо поешь, где-то сядешь!.. Возьмите его, солдаты…