Читаем Степан Разин полностью

В первых числах сентября казаки высадились под Симбирском. Стояли чудные, ясные дни «бабьего лета». Горы расцветились уже в золотые и багрянцевые краски. На Волге стояла какая-то ласковая тишь. Здесь река была бы значительно оживленнее: сверху ползут тут в обычное время всякие суда самоплавом, а наверх идут бичевой, бурлаками. Но теперь, под грозой, все спряталось и затихло. Но все же ясно слышалось во всем, что это уже не порозжее место, не дикое поле, а Государство Московское…

Казаки подступили к городу. Симбиряне-посадские враз открыли им ворота, и казаки с торжеством вошли в посад, но самый город, крепость на горе была в руках воеводы Ивана Богдановича Милославского, у которого под началом было четыре стрелецких приказа и много дворян и детей боярских. Старые русские города строились обыкновенно так: сперва ставили крепостцу, окружая ее или тарасами, – так назывались высокие бревенчатые срубы, туго набитые землей, – или же надолбами, то есть тыном дубовым. Под стеной рыли ров, а дно его иногда укрепляли частиком, то есть кверху заостренными дубовыми кольями. В этом собственно городе помещались обыкновенно хоромы воеводы, присутственные места, военные склады, собор и часто дома окрестных помещиков, в которых они спасались на время опасности. Под защитой этой крепостцы с ее башнями, а в важных пунктах и пушками, теснился посад, который тоже в свое время, разбогатев, окружался стеной, а за этой второй стеной шли уже слободы, где жила беднейшая часть населения, которую защищать не стоило.

Заняв посад, казаки бросились было к стенам кремля.

– Пушкари, по местам!.. – прозвучал вдоль стен энергичный голос. – К наряду!..

Загремели пушки, запрыгали вокруг тяжелые ядра, и немного удивленная вольница отхлынула прочь: они думали, что после таких успехов сопротивления им не будет уже нигде. В посаде закипело: казаки и посадские просто из себя выходили. Так все шло хорошо, и вот не угодно ли? И на другой день все снова бросилось на приступ к высоким стенам, но и в городе не спали.

– Пушкари, к наряду!.. Огонь!..

Длинные языки пламени, грохот, – повторяемый эхом в прибрежных горах, он казался хохотом какого-то большого дьявола, – скачущие тяжелые ядра, и опять нестройными толпами отхлынула вольница прочь, унося свои длинные лестницы. Первым движением раздосадованного Степана было, оставив часть своего войска – оно росло с каждым днем – для бережения осажденного города, с остальным ударить вверх по реке, на Казань, но прирожденная осторожность победила: черт их знает, если, не в пример прочим, оказал сопротивление небольшой Симбирск, то, может, будут сопротивляться и Казань и Нижний?.. И он бросил все свои силы, во-первых, на укрепление посада, на случай подхода подкрепления к осажденным, а во-вторых, на возведение вокруг кремля высокого вала. Закипела дружная работа, которая прерывалась только в праздники, когда воровские попы честь честью служили казакам обедни, молясь за патриарха Никона, за всевеликое войско казачье и за доблестных атаманов его, а по ту сторону стен неворовские попы служили татя же обедни для воеводы и служилых людей и просили у того же Бога здравия великому государю, всему синклиту его и всему христолюбивому воинству. И зубоскалы смеялись: а ну, кто кого перемолит?

Между тем как казаки были заняты осадными работами, а попы молились за успех их предприятия, Степан усердно рассылал во все стороны свои грамоты. И одним он писал: «А которые дворяне и дети боярские и мурзы и татарове похотят за одно то же стоять, за дом Пресвятые Богородицы и за всех святых, за великого государя и за благоверных царевичев и за веру православных крестьян, и вам бы, чернь, тех дворян и детей боярских и мурз и татар ничем не тронуть и домов их не раззорять». В другой грамоте «от великого войска и Степана Тимофеевича» к муллам и мурзам и всем слободским и уездным басурманам» он приглашал «для Бога и пророка и для государя и для войска быть вам заодно». В третьей он уверял, что царем он совсем быть не хочет, а хочет быть всем как брат…