Я говорила тебе, что мне бы хотелось стать беспокойным языком, который ощупывает мир, как темный влажный рот, и находит в нем сколы, трещины и ранки. Когда я смотрела на степь, мне хотелось ее захватить. Но степи языка было мало. Степи всего мало. Нет вещи, которая может вот так взять и покрыть собой степь. Степи нужна песня, в которой будут слова, точные, как устройство для рассматривания далеких звезд. Но слов у меня не было, и меня как бы совсем не существовало. Был отец, была степь. А меня и слов не было.

Мы стояли в степи и ждали, когда к нам приедет кран, чтобы погрузить трубу. Отец расстелил одеяло и улегся на него с газетой. Его ничего не тревожило и не раздражало. Он был на своем месте, он ждал. Он шумно дышал, бессознательно трогал волоски на своем животе и мял между зубами деревянную зубочистку, кончик которой уже распушился и стал похож на маленький веник. Отец, заметив это, продвинул зубочистку глубже и продолжил ее жевать.

Я сидела рядом. Сети не было. Небо было рыжим, как степной песок, потом незаметно стало голубо-серым и ушло в лиловый. Вот-вот должны были начаться сумерки. Когда мы сидели во владимирском кафе, отец спросил, помню ли я степь. Я помнила белые кусты лоха и бурую зелень Волжской поймы. На это он ответил мне, что, когда я увижу степь, мне обязательно захочется написать о ней стихотворение. Я посидела рядом и встала, чтобы размять ноги. После двухнедельной тряски на МАЗе меня штормило. Я шла в степь, в которой не было воздуха и которая занимала собой все. Степь меня удивляла, я боялась ее.

Я шла по степи, ветер гудел и шевелил волоски на руках и ногах. Медленный ветер принес запах бараньего помета и блеяние, я обернулась: к фуре шло черное стадо, за ним на крепкой гнедой лошади ехал чабан в синей спортивной куртке. Чабан приблизился к лежащему отцу и что-то сказал ему. Отец лениво встал и залез в кабину. По жесту я поняла, что отец угощает его сигаретами. Чабан принял сигареты, отец сел на покрывало и закурил. Ветер принес запах дыма.

Степь съела время, и теперь я смотрела, как несколько баранов, неловко подогнув под себя ноги, улеглись у брезентового кузова отцовского МАЗа. Мужчины говорили между собой, и это был обыкновенный разговор, такие разговоры всегда происходят в дороге. Я не слышала, о чем они говорили, но догадывалась, что говорили они о том, что гнус в этом году стоял долго, а это значит, что год будет рыбный, отец рассказал чабану о пожарах в Центральной России и белом непробиваемом дыме, через который мы ехали. Они говорили о ценах на солярку и зиме, которая будет еще не скоро, но обязательно настанет. На самом деле содержание их разговора было другим: говоря о насекомых и дыме, они давали друг другу знак я тебя не трону. Отец был пришлым, а чабан – на своей земле. Отец показал чабану, что он хоть и на машинe, но знает эти края и не хочет причинить зла. Сигареты были чем-то вроде дара тому, на чьей тропе отец принял решение сделать привал.

Выкурив по паре-тройке сигарет, они простились так, словно знали друг друга всегда и обязательно встретятся снова. Я сидела на степной кочке, курила и смотрела на них с расстояния нескольких сот метров.

Отсюда было видно, какая крохотная у отца фура. Она стояла как автомобильная моделька в песочнице. Я вытянула руку, и фура оказалась между моими большим и указательным пальцами. Это была единственная забава в степи. Степь играла со мной, и ее инструментом был масштаб.

Бараны беспокойно заблеяли и поднялись на ноги, я услышала грохот приближающегося из-за горизонта КамАЗа. Чабан покружился на лошади, несколько раз крикнул и начал уводить стадо. Из красного тягача выпрыгнул полуголый пузатый мужик, они с отцом пожали друг другу руки. Отец залез в кабину, и они уже вдвоем уселись на покрывало. По их суете я поняла, что они начали кипятить воду на чай.

Шла ночь, и мне стало ясно, что в сумерках никто никуда не поедет. Мы здесь останемся на ночь, а утром, когда красная фура пропадет за горизонтом, снова будем ждать. В наступающей ночи два тупоносых тягача стояли лицом друг к другу, а у их колес два нерасторопных мужика покуривали, глядя на степь. Они вели свой тихий разговор, и меня для них не существовало, я была сама по себе, как степная трава.

20

Он объем волны, он коралл.