Ближе к Москве дым становился гуще. Отец сказал, что, пока я спала, ему позвонил Федор, который сообщил, что в Москве столько дыма, что собственных рук не видно. Вон там, сказал отец, кафе. У обочины дороги стояли разноцветные постройки, обитые гофрированным железом. Каждая была украшена вывеской с названиями типа «Светлана», «Мотор». Некоторые вывески были сделаны вручную, другие и днем мигали диодными трубками. На каждом кафе висели объявления: здесь можно было купить овощи и рыбу, найти ночлег или обратиться за помощью эвакуатора. Рядом с кафе чередой стояли легковые и грузовые машины. Нам туда, сказал отец, и показал на самую бесцветную постройку. Там хорошие пельмени. А как же бозбаш, спросила я. До бозбаша еще сто километров, а есть хочется, сил нет, ответил отец. Мы вошли в душный павильон. У высокой барной стойки никого не было. Но за каждым столиком, покрытым цветастой клеенкой, сидело по паре мужчин. Одному из них отец кивнул, тот буднично махнул рукой и пригласил нас занять его столик. Я уже поехал, сказал он. Куда идешь, спросил отец, из Москвы иду на Рыбинск, ответил мужчина. Он поднялся из-за стола, и я увидела его огромный круглый живот, обтянутый оранжевой майкой-сеткой. Лицо лоснилось от жира, а на предплечье показалась синяя армейская татуировка. А мы только оттуда, сказал отец. Что там Москва, стоит? Стоит, ответил мужчина, махнул рукой и вышел. Наше появление не отвлекло других водителей от еды и телевизора, по которому показывали футбол. Мы подошли к стойке, и тут же зашелестела шторка из деревянных бусин, которой был закрыт проход между кухней и баром. К нам вышла невысокая женщина в синем заляпанном фартуке, oтец перевернул липкое ламинированное меню и пальцем показал на пельмени из баранины, две порции. Торт из песочного теста, кофе три в одном и помидорный салат с красным луком, официантка попросила подождать и через некоторое время вынесла салат, кофе и торт на красном пластиковом подносе. Она записывала наш заказ в маленький блокнот на пружинке и, рассчитывая, выдала счет на серой бумаге, составленный вручную. Отец попросил ее погодить с расчетом, вдруг что еще возьмем. Кoгда будете брать, еще раз расплатитесь, деловито сказала женщина и щелкнула ногтем указательного пальца по клавише калькулятора. Ну ладно, ответил отец и сел за оставленный нам стол. Через пятнадцать минут пельмени были готовы и официантка вынесла две глубокие керамические тарелки. Отцу досталась тарелка с синим узором по краю, а мне – с изображением подсолнуха. На всех столах стояли красные бутылки с дешевым кетчупом и уксусом, a майонез нам подали в отдельной хрустальной розетке. На сером горячем тесте расплылся желтый кусочек сливочного масла. Я подцепила вилкой пельмень и откусила: мясо внутри было сладковатым и пахло курдюком. В углу у барной стойки тихо трещал высокий холодильник, он был темный, потому что лампа, которая обычно подсвечивает бутылки, перегорела. В темноте я разглядела лимонад. Давай возьмем пару бутылок дюшеса в дорогу, спросила я отца. Он утвердительно кивнул и не глядя вытащил и передал мне фиолетовую пятисотку. Пива еще себе возьми, сказал отец. На нижней полке вперемежку стояли бутылки Carlsberg, «Жигулевского» и Tuborg. Я взяла две бутылки «Жигулей» и «дюшеса».

Вопрос отца о Москве имел два смысла. Первый заключался в том, что Москва никуда не делась, а по-прежнему сосет кровь простых рабочих и, как черная дыра, поглощает деньги и вещи, которые к ней слепо и безмолвно движутся по трассам, воде, воздуху и проводам. (Москва, однажды сказал отец, сожрет тебя, глазом моргнуть не успеешь. Все, что ей нужно, – это твои силы и твой кошелек. Но если у тебя в кошельке нет ничего, а заработать ты не умеешь, тебе крышка. Она тебя сожрет и не поперхнется, страшное место. Ненавижу ее.) Второй смысл заключался в том, что московские дороги вечно переполнены. Бывало, сказал отец, утром въедешь на МКАД, а вечером только сойдешь. А теперь большие машины и вовсе перестали пускать в город днем и погрузка или разгрузка, если она была в черте города, происходила глубокой ночью. Отца это злило. Его злило все, что было связано с Москвой, которую он понимал как безразмерную дыру и самое главное зло в жизни дальнобойщика. Он снисходительно насмехался над ней и теми, кто уезжал туда работать. Отец искренне не понимал, зачем жить в Москве, если кругом так много места. Он говорил, что Москва – это адский муравейник, ему там тесно и скучно. Всюду, говорил он, дома и люди. Они собой загораживали ему простор.

16