Но, родив меня, она оказалась в полном одиночестве: отец по ночам пропадал в гараже или ездил по делам, а еще молодая бабка, ее мать, была занята воспитанием младшей дочери. Мать отца, жившая тогда в Усть-Илимске, была заведующей в магазине, и ей было не до невестки с внучкой. Когда матери удалось отдать меня в сад и привести себя в порядок после декрета, она надела платье и пришла в пивбар, где собиралась братва. Там ее встретили женщины отцовских друзей, усадили за стол и жестами указали на всех, с кем за это время спал отец. Мать сказала, что у нее тогда зашевелились волосы на голове. Вошедший в бар отец, не ожидавший там ее увидеть, попросту не заметил жену и прошел к соседнему столику, за которым сидела молодая рыжеволосая женщина. Он наклонился и что-то сказал ей на ухо. А мать, любившая неожиданные и эффектные ситуации, негромко, но отчетливо окликнула его по имени. Это могло быть забавной историей, если бы ее показали в программе «Городок», но это была история из жизни моих родителей. В отместку ему она стала танцевать по вечерам в ресторане в короткой юбке.

Я была мамзелью. Я все думаю, какую судьбу мне должно было пророчить это прозвище? И каждый раз останавливаю себя, потому что во мне все еще отзывается это наглое слово. Оно изворотливое и нечистое. Мне стыдно от него. Шаламов писал: «Будущее дочерей (если они где-нибудь есть) представляется вору совершенно нормальным в карьере проститутки, подруги какого-либо знатного вора. Вообще никакого морального груза (даже в блатарской специфичности) на совести блатаря тут не лежит». Шаламов писал это в пятьдесят девятом году, оглядываясь на рассвет жестокой воровской субкультуры тридцатых. Она стала местом, где завязалась, расцвела и бросила свои семена блатная этика.

Когда писал Шаламов, кончилась «сучья» война и амнистии одна за другой выбрасывали на волю сотни тысяч блатных. Ничего не рождается из пустоты, и ничего никуда не пропадает, это закон физики, и это закон культуры. Помнящие золотой век тридцатых, блатные передавали из поколение в поколение свои ценности и заповеди. Преображенный мир всегда несет в себе следы прошлого, как тело помнит езду на велосипеде и хранит шрамы. Не верь в новое, все вокруг очень старое. Внутри себя я верчу это слово «мамзель», и оно отзывается во мне стыдом. Оно существует очень давно, еще не было меня, а оно было.

8

А я ведь почти ничего не помнила об Астрахани. Помнила только тяжелую жаркую духоту. Помнила непереносимое чувство собственной неуместности в этих краях рядом с отцом. Когда в моей съемной московской квартире отключили горячую воду, я купила билеты на самолет в Астрахань и сняла студию в новостройке недалеко от набережной. Это была квартира, которую люди готовят не для себя, а для сдачи. Все в ней было пластиковое и одноразовое, даже если само по себе одноразовым изначально не мыслилось: душное темное в навязчивый рисунок постельное белье, негнущиеся полиуретановые тапочки и швейный набор в шкафу. Все мне было привычно, все работало на условность уюта и заботы обо мне. Хозяин, отдавая мне ключи, признался, что я всего лишь третья гостья в их квартире. В приложении я прочла отзывы предыдущих гостей, они были довольны. Как только хозяин ушел, я обнаружила несколько черных волос на подоконнике, а на шкафах – пятна кетчупа. Унитаз тоже был несвежим. Видимо, подумала я, хозяева решили, что если квартира новая, то в ней не должно быть видно грязи. На второй день я нашла все те же черные волосы на раковине в ванной, а кондиционер потек и перестал работать. Моя поездка пришлась на конец июня, в Астрахани держалась сорокаградусная жара, и я, не желая снова сталкиваться с хозяином и тем более ремонтником, терпела духоту. То же самое было, когда мы с женой приехали переждать зиму в Анапе. На второй день у нас сломалась одна из двух газовых конфорок, и все оставшееся время мы готовили на одной. Из-за этого завтрак мог занять около полутора часов: мне нужно было сварить кофе, пожарить яичницу для себя и сварить кашу для жены. Пока ее каша стыла, готовилась моя яичница. Пока готовились яичница и каша, мой кофе остывал полностью, по очереди за ними стоял чай. Но я никак не могла себя перебороть и написать хозяйке о поломке. Одна мысль о том, что мне придется говорить с чужим человеком, ввергала в тревогу. Я была готова ежедневно по очереди готовить кашу, яичницу и кофе, но не была готова пережить столкновение.