Читаем Степь полностью

Михаил Славников был воровским авторитетом, все с трепетом звали его Славой. Под ним ходили бывшие зэки, поднявшиеся по тюремной иерархии, в самых последних их рядах был и мой отец. Краденые вещи, безакцизная водка, наркотики и редкие доллары выносило в наш дом после взломов богатых квартир и нелегальных сделок, так мертвую рыбешку после шторма выносит на берег. Это были крохи со стола Славы, но отец и не желал большего. Его статус был пограничным: он помогал ворам и бандитам, но не воровал и не продавал ворованное. В его понимании это была жизнь честного человека, мужика.

Слава не был Сашей Белым из сериала «Бригада» (скорее был похож на Луку). В день убийства ему исполнялось пятьдесят лет, двадцать семь из которых он сидел в тюрьме. Группировка Славы не была похожа на мафию из «Бандитского Петербурга», oни чтили воровской закон, не сотрудничали с милицией и администрацией города. Однажды по дороге от материного завода отец остановил машину и посадил к нам мужчину в телогрейке, шедшего по трассе в тридцатиградусный мороз. Подслушав их разговор, я поняла, что тот освободился и ехал из Усть-Кутской зоны в Иркутск. Усть-Илимск окружен зонами. В Братске, Усть-Куте, Тайшете и Ангарске стоят по три тюрьмы. Зайди на сайт Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Иркутской области, посмотри, там зона на зоне. Раньше они были частью системы ГУЛАГ, там все так и осталось.

Мужчина в телогрейке был, по его собственным словам, обыкновенным зэка и ехал домой к матери и жене. Он обернулся и посмотрел на меня. Здравствуйте, сказала я. Мать крепко сжала мою руку. Я чувствовала, что она нервничает. Мужчина в телогрейке похлопал по карманам и достал для меня замусоленную барбариску. Держи, сказал он, спасибо, ответила я и приняла конфету. Мужчины снова заговорили между coбой. Отец со знанием дела поддерживал разговор об Усть-Кутской зоне и о том, что там все злые как собаки. Ты сколько сидел-то, спросил отец, девятку, ответил мужчина. Эх, сказал отец, долго. Долго, ответил мужчина, но не дольше, чем жизнь. Тоже верно, ответил отец. Мать, услышав срок мужчины, еще сильнее сжала мои плечи и оттеснила меня к двери. Отец не спрашивал, за что тот сидел, потому что это не было принято. Считалось, что отмотавший свой срок человек уже наказан за свое преступление. Он довез его до остановки междугородних автобусов и предупредил, что следующий на Иркутск пойдет только через три часа. Там бар есть, сказал отец, можешь там отогреться и пивка выпить. Он достал из кармана скомканную десятку и передал зэка. Мужчина в телогрейке сдержанно поблагодарил отца и принял деньги. Из пакета, который мы везли от бабушки, отец вытащил три пирога, с картошкой, яйцом и курицей, завернул их в домашнее полотенце и дал мужчине. Тот с благодарностью пожал руку отцу и положил пирожки в карман, из которого доставал барбариску для меня. На остановке зэка закурил, отец завел машину, и мы поехали домой.

Мать насупилась, и он это заметил. Что опять глаза змеиные, спросил отец. Мать, переборов ярость, низким голосом выдавила, что в машине ребенок, а тот зэков откинувшихся возит. За что сидят по девять лет? За разбой и убийство, ответила она скорее сама себе, чем отцу. Отцу и без нее было ясно, за что сидел тот мужчина. Все было видно по лицу. Он бы, сказала мать, ножик сейчас достал, нас всех порезал, выкинул в сугроб и поехал бы на твоей тачке до первых же блядей. Какие мать с женой? Зона его мать и жена. Сейчас пойдет и первую же хату вскроет, нагуляется и поедет обратно. Чудо, что мы целы. Таким, как он, никого не жалко, кроме себя. Он бы с ребенком не тронул, ответил отец. Да и не тронул бы своих. Зэка ведь человек, а ты тут разошлась.

Славу похоронили на самом хорошем месте у дороги. Отец, проезжая мимо сектора, в котором лежал Слава, всегда сигналил ему, как бы здороваясь и отдавая блатную честь. На внешней стороне памятника семья Славникова заказала его портрет в полный рост. Когда мы проезжали мимо, Слава в вальяжной позе неизменно стоял у дороги и взглядом провожал нас, может быть, он следил за тем, что происходит в покинутом им мире. Фотография с его поминок хранится у меня, она лежит в одной стопке с моими детскими фотографиями и снимками отцовской молодости, его водительскими правами и церковной брошюрой с молитвами Николаю Чудотворцу. На фотографии могила с накрытым столом, на котором несколько бутылок водки, закуска и газировка. Граница между поминальным столом и богато украшенной живыми цветами могилой стерта. Одно перетекает в другое, все, что есть на земле, – это дар покойному, знак того, что его помнят и почитают. По обе стороны от черного камня с портретом погибшего авторитета стоят шестеро приближенных к нему в иерархии мужчин. Они стоят не загораживая его, а, наоборот, аккуратно склонились к выбитой на камне фотографии. Они стоят так, как если бы позировали рядом с живым уважаемым человеком. Один из них в руке держит солнечные очки, он снял их, чтобы на фото было видно его скорбящее и полное решимости лицо.