Все время с 17 августа по 11 сентября консул провел во Флоренции, где опять усердно посещал кабинет Вьессье. Он возвратился к своим обязанностям в Чивитавеккье во второй половине сентября, — но служба не помешала ему написать новеллу «Сан-Франческо-а-Рипа». Желая знать обо всем, что происходит во Франции, он жалуется на нерегулярность, с которой получает газеты: «Эти задержки, которые не столь важны для частного лица, весьма значительны для официального лица, которое должно быть в курсе того, что происходит у него на родине…»

Вскоре он опять едет в Рим и там вместе со своим другом Константеном любуется красотами — античными и современными. Если он лишен здесь музыкальных удовольствий (Рим для него — немузыкальный город), по крайней мере, здесь есть доступ к другим видам искусства. В декабре они вместе переезжают в центр города, в палаццо Кавальери, рядом с театром «Арджентина».

Таким образом, консул Бейль гораздо больше времени проводит за пределами Чивитавеккьи, чем на своем консульском месте. Его мало беспокоят подозрительное раболепие его «заместителя» и оплошности в работе, которые тот допускает, лишь бы сам он мог беспрепятственно наслаждаться своей вновь обретенной свободой.

Итак, консул продолжал путешествовать в свое удовольствие. 28 декабря он сопровождал Адриена Жюссье в Неаполь и наблюдал там поток лавы шириной восемь-десять футов, излившийся при извержении Везувия: «За минуту лава выливается на два туаза (старинная французская мера длины, 1 туаз =1,949 метра. — Прим. пер.); за все извержение она выливается на шестьсот-семьсот туазов. Если бы так продолжалось постоянно, то она угрожала бы даже Резине, но выбросы всегда через некоторое время прекращаются. В кратере находится „сахарная голова“, которая каждые пять минут выбрасывает раскаленные камни. Г-н де Жюссье захотел добраться туда и превеликолепно ободрал себе руки и лодыжки, пробираясь по ровному месту, усеянному твердыми кусками лавы, которые крошатся под ногами. Подъем ужасен — это тысяча футов пепла, и склон идет круто вверх — не менее чем под сорок пять градусов».

Он восхищается мозаикой «Битва Александра», которая несколько месяцев назад была найдена и расчищена в Помпеях, покупает мраморную голову — предположительно изображающую Тиберия, и находит Неаполь «более шумным и крикливым, чем всегда. Он являет собой ужасающий контраст с Толедо, более оживленным даже, чем улица Вивьен (здесь не столько проходят, сколько стоят), и с мрачным Римом».

В Рим консул вернулся 22 января 1832 года, а в свою Чивитавеккью — только 14 февраля. Кочевой образ жизни оказался приятным способом примириться с пребыванием в административном аду. Но он, похоже, забросил даже слабые попытки вернуться к литературному творчеству.

Свобода, милая свобода

За «холерой морбус», растекающейся по стране, и санитарными мерами, распространяющимися на все торговые перевозки, последовали очередные повстанческие волнения. Вслед за восстаниями в Романье и отправкой папских войск в Болонью венское правительство, по просьбе папы Григория XVI, вновь оккупировало город. Информированный о сложившейся политической ситуации и вторжении Австрии на итальянскую территорию, Казимир Перье в ответ 22 февраля 1832 года отправил французский экспедиционный корпус для занятия Анконы. «Вот уже пятнадцать дней как мы находимся в забавном положении, — писал Анри своему другу Доменико ди Фиори. — Каждую четверть часа все может поменяться». Консульство в Анконе приобрело особое значение, принимая во внимание последние события, граф де Сент-Олер временно перевел туда консула из Чивитавеккьи: «Административные и политические проблемы, которые обязательно возникнут здесь при введении французских войск, требуют деликатности и умеренности, а также принятия соответствующих мер и личного доверия, чему вряд ли может соответствовать случайно назначенное лицо. Никто не может лучше, чем Вы, месье, оценить обстановку и выполнить эту миссию, черпая силы в Вашем усердии на службе правительству».

Эпидемия холеры добралась до Парижа: там уже были отмечены первые случаи заболевания. 6 мая Анри Бейль спешно отбыл к месту назначения. Но прошла всего неделя — и он уже обратился с просьбой освободить его от обязанностей, которые он был вынужден взять на себя ради блага службы:

«…Эти обязанности ставят меня в большое затруднение. Как помощник военного интенданта, я должен подтверждать своей подписью документы, в которых я ничего не понимаю. <…> И наконец, я нахожусь здесь среди местных чиновников и военных лиц, которых я не имею чести знать. Функции помощника интенданта и финансового лица понижают мое официальное положение в сравнении с консульским».

В конце мая ему было разрешено вернуться на свой пост, и он отправился в Рим до 5 июня.