Напоследок проведя десяток дней на берегах озера Комо, 13 июня 1821 года Анри распрощался с Матильдой. «Когда вы вернетесь?» — спросила она. «Надеюсь, что никогда». Но он не знал, что и на самом деле больше не увидит ее. «Эта ангельская душа, заключенная в столь прекрасном теле», покинет этот мир 1 мая 1825 года. Он попрощался и с Миланом, где пережил две самые большие любовные драмы в своей жизни: «Я думал, что для меня остаться в этом городе значит умереть; и вот, наоборот, покидая его, я чувствовал себя так, словно у меня вырывают душу, словно здесь остается моя жизнь. Что я говорю? Сама жизнь могла быть только рядом с ней. Я умирал с каждым шагом, который отдалял меня от нее».

Он добрался до Сен-Готарда через Эроло, Беллинцону и Лугано и еще долго при одном лишь воспоминании об этом будет вздрагивать — в 1832 году он запишет: «Я хотел перебраться через Сен-Готард верхом на лошади: я надеялся, что свалюсь с нее, обдерусь до крови, и хоть это меня отвлечет. Но пусть я бывший кавалерийский офицер и провел половину жизни падая с лошади, — все же было бы ужасно неприятно падать на камни, которые катятся из-под ног лошади в пропасть. Я договорился с проводником, который заявил мне, что моя жизнь его мало волнует, но, если я погибну, это лишит его заработка, и к тому же никто впредь не захочет идти с ним через горы, если узнают, что один из путешественников свалился в пропасть».

Одолев швейцарские горы, он пересек затем «ужасное плоское убожество Шампани». 38-летний Анри Бейль вернулся во Францию живым и невредимым, но с пустотой в сердце: «1821, 21 июня я приехал в Париж».

ПАРИЖСКИЕ ГОДЫ. 1821–1830

Гнетущее однообразие

Разочарованный миланец вернулся в «этот мелкий Париж, родину посредственности: ведь только благодаря его большим размерам и тому малому вниманию, которое здесь уделяют своему соседу, такие качества, как зависть, ревность, больное самолюбие, в нем оказываются на три четверти парализованными». Он сразу снял комнату в отеле «Брюссель» на улице Ришелье, 45 — там же, где жил во время своего краткого пребывания в Париже в 1819 году. Его соотечественник и друг Адольф де Марест — «самый сухой и жесткий пьемонтец, которого я когда-либо встречал, более всего напоминающий Злопамятность (из „Комического романа“)», — жил здесь уже несколько лет. Он служит начальником бюро паспортов префектуры Парижа и, хотя всего на год моложе Анри, «обладает душой и умом пятидесятилетнего». При этом они неразлучны: «Мы находим друг друга в любом конце Парижа».

Атмосфера пансиона «Брюссель» вполне устраивает Анри — ею пансион в немалой степени обязан личности самого хозяина, некогда служившего лакеем правящего дома в Дамаске: «Вежливость и предупредительность этого г-на Пети, его бесстрастие и ужас перед любым глубоким движением души, его тщеславные воспоминания тридцатилетней давности и безукоризненная честность в денежных делах делали его в моих глазах идеалом француза старого образца». Анри уверен, что найдет здесь покой и порядок, которые так необходимы ему сейчас — в этом вынужденном возвращении на родину. Его преследует только один страх — чтобы здесь не стало известно о его неудачном миланском приключении: «Верхом несчастья было бы, восклицал я про себя, если бы мои друзья, эти черствые люди, среди которых я вынужден жить, узнали о моей страсти к женщине, которая так и не стала моей!» Этот страх будет отравлять ему жизнь на протяжении десяти последующих лет его жизни, но только в 1832 году он по-настоящему осознает это.

Мало сказать, что ему трудно было вновь привыкать к нравам и обычаям столицы, — он по-настоящему страдал от неустроенности своей жизни «в изгнании»: «Мне было тяжело в 1821 году заставить себя посетить в первый раз те дома, в которых меня так хорошо принимали ранее, когда я служил при дворе Наполеона. Я все время медлил и откладывал. Но поскольку мне все-таки нужно было пожимать руки знакомым, которых я встречал на улицах, то о моем приезде в Париж все вскоре узнали. И тогда стали жаловаться на мое невнимание».