Читаем Стена памяти полностью

Под ним, на нижней ступеньке крыльца, обхватив колени, сидят его дочери. Мужчины в дождевиках тихо гомонят, переминаются. Перекликаясь друг с дружкой, мимо пролетают штук десять чаек.

На строительных планах переплетение контурных линий, и деревня среди них не больше пылинки, обведенной красным кружком, означающим затопление. Единственным ее названием служит номер.

Один-один-три, один-тринадцать, один плюс один плюс три это пять. Прорицательница в своей лачуге садится на корточки и бросает зернышки на доску с цифрами.

– Вижу себялюбие, – говорит она. – Жажду наживы. Чашу искупления. И конец света.

Дальние родственники из других приречных городков, уже переселенных, шлют письма, свидетельствуя о хорошей жизни. Настоящие школы, приличные больницы, центральное отопление, холодильники, аппаратура для караоке. В районах расселения есть все, чего в деревнях нет. Электричество, доступное двадцать четыре часа в сутки. Свежее мясо на каждом углу. Вы перепрыгнете через полстолетия, пишут они.

Староста деревни дарит жителям бочку с пивом; устраивают празднество. На пристани тарахтят генераторы, среди листвы деревьев горят огни, иногда какая-нибудь лампа лопается, деревенские радостно хохочут, глядя, как над ветками подымается дым.

Все стены дома правления комиссия по плотине увешивает фотографиями того места, куда будут переселять: вот две девчушки катаются на карусели, центробежная сила растопырила им косички; вот манекенщицы в военной форме – улыбаются, развалясь в кожаных креслах. Обуздав реку, гласит подпись, мы накормим народ. Чего ждать? Крестьяне, возвращаясь с рынка, останавливаются, поудобней пристраивают на спину пустые корзины и остолбенело смотрят.

Кто там грозит прохожему тростью? Да это же Учитель Ке! Его одежда – рвань, его дом – сарай. На своем веку он видел две войны, чистку во время культурной революции и Зиму, Когда Ели Траву. По сравнению даже со старейшими жителями деревни Учитель Ке стар – ни семьи, ни зубов. Читает на трех языках; говорят, он прошел огонь, воду и медные трубы.

– Выгрузят кузов почвы в пустыне и назовут это землей? Отнимут у нас нашу реку, а взамен дадут билеты на автобус?

Заводчица семян, их хранительница, ходит, повесив голову. Думает о своем огороде, о крупных кочанах капусты, о тыквах и кабачках. Думает о семенах в ее лавке: семенах перца, кремовых и белых; семенах лука-куррата, черных, как обсидиан. Семенах в банках, семенах в горшочках, семенах, которые нежнее снежных хлопьев.

– Неужто ты не понимаешь? Нас обманут! – взывает к ней школьный учитель. – Неужто в тебе нет гнева?

Из-за туч прорезаются лезвия солнца; в воздухе пахнет опадающей листвой, дождем и гравием. Крестьянские телеги разъезжаются по полям: уборочная. Садоводы зорко оглядывают ряды деревьев.

Слухи о плотине ходили годами: она покончит с наводнениями в низинах, а городу даст чистую энергию. Штриховые линии, сплошные линии, фонтан в центре каждой деревни – разве не об этом говорилось в старинных сказаниях? Реки поднимутся и поглотят землю, всюду разольются моря, а горы станут островами; мир станет водой, а земля колодцем. Все возвращается на круги своя. В храме такие фразы вырезаны над окнами.

Заводчица семян поднимается по лестницам мимо женщин, нагруженных хворостом, мимо носильщиков в шляпах, сделанных из газет, мимо скамеек и деревьев гинкго в Парке Героев, выходит на колею, проложенную над деревней. Вскоре вокруг нее смыкается лес: запах сосновой хвои, ропот ветра. Выше только скалы и могилы – пещеры, запечатанные глиной.

Здесь тысячу лет назад монахи привязывали себя к валунам. Здесь некий охотник простоял без движения шестнадцать зим, пока пальцы его ног не превратились в корни, а руки в ветви.

Ее ноги тяжелы, налиты кровью. Внизу сквозь ветви ей видна сотня сгрудившихся крыш. За ними река – ее широкий плавный изгиб, зеленый взволнованный лик.

После полуночи на пороге у заводчицы семян появляется ее единственный сын. Глаза спрятаны за огромными очками, во рту золотистая сигарета.

Он живет в городе у той же реки, но на двести миль ниже, и она не видела его четыре года. Его лоб лоснится больше, чем ей запомнилось, а глаза красны и влажны. В руке у него единственный белый пион, который он протягивает матери.

– Ли Цин!

– Мама!

Ему сорок четыре. Торчащие пряди волос за ушами. Шея над воротником выглядит так, будто она из мягкого белого теста.

Мать ставит пион в вазу и кормит сына лапшой с имбирем и луком. Он ест неторопливо и аккуратно. Покончив с едой, прихлебывает чай, держа спину совершенно прямо.

– Очень вкусно, – говорит он.

Снаружи поднимает лай собака, потом затихает; в комнате тепло и тихо. На столе множество флакончиков и мешочков с благовониями, рядом пакетики с семенами; от всего этого пахнет деревом, пропитанным олифой; этот запах вдруг становится очень сильным.

– Ну, ты вернулся? – говорит она.

– На недельку.