Читаем Статский советник полностью

Потом ощущения пробудились, но не все: было очень холодно, нечем дышать и все равно ничего не видно. Эраст Петрович в первый миг испугался, что из-за молитвы угодил в буддийский Ледяной ад, где всегда холодно и темно. Но в Ледяном аду вряд ли знали по-русски, а глухие голоса, доносившиеся откуда-то из-под небес, говорили именно на этом языке.

– Шварц, где он? Как сквозь землю провалился.

– Вон он! – закричал другой голос, совсем молодой и звонкий. – В сугробе лежит! Просто отлетел далеко.

Только теперь оглушенный падением Фандорин понял, что не умер и не ослеп, а, действительно, лежит лицом вниз в глубоком сугробе. Глаза, рот и даже нос забиты снегом, отчего невозможно дышать и темнота.

– Уходим, – решили наверху. – Если не сдох, так все кости переломал.

И в поднебесье стало тихо.

Если и переломал, то не все – это статский советник понял, когда сумел подняться сначала на четвереньки, а затем и в полный рост. То ли наука Крадущихся спасла, то ли Будда Амида, а вернее всего – кстати подвернувшийся сугроб.

Шатаясь, пересек двор, через подворотню выбрался в Звонарный переулок – прямо в объятья городовому.

– Осподи, совсем с ума посходили! – ахнул тот, увидев облепленного снегом голого человека. – Палят почем зря, в снегу телешом купаются! Ну, господин хороший, ночевать тебе в околотке.

Эраст Петрович еще немного пошатался, держась за отвороты жесткой, заиндевевшей шинели, и стал медленно оседать.

С переездом на новую квартиру возникли сложности – полицейские шпионы прочесывали Москву таким частым гребнем, что обращаться за помощью к сочувствующим сделалось слишком опасно. Поди угадай, за кем из них установлена слежка.

Решили остаться на Воронцовом поле, тем более что возникло и еще одно соображение. Если ТГ так хорошо осведомлен о планах жандармов, то зачем затруднять ему сношения с группой? Кто бы ни был этот таинственный корреспондент и какие бы цели ни преследовал, ясно, что это союзник, и союзник поистине бесценный.

Вечерняя операция в Петросовских банях прошла из рук вон плохо. Во-первых, потеряли Гвоздя, убитого наповал пулей полицейского вице-директора. Этот сверхъестественно увертливый господин вновь ушел, хотя Грин лично возглавил погоню. Со статским советником Фандориным тоже получилось неаккуратно. Емеля, Шварц и Нобель должны были спуститься во двор и добить его. Глубокий снег мог смягчить падение. Вполне возможно, что чиновник особых поручений отделался пустяками вроде переломанных ног и отбитых почек.

Еще вчера вечером, когда Боевая Группа, пополнившаяся за счет проверенных в деле с эксом москвичей, готовилась к акции в Петросовских банях, Игла принесла химикаты от Аронзона и взрыватели. Поэтому сегодня Грин занялся пополнением арсенала – устроил в кабинете лабораторию. Горелку для разогревания парафина изготовил из керосиновой лампы, для перемолки пикриновой кислоты приспособил кофейную мельницу, роль реторты выполняла склянка из-под оливкового масла, а из самовара получился сносный перегонник. Снегирь готовил корпуса и начинял шурупами.

Остальные отдыхали. Емеля все читал своего «Монте-Кристо» и лишь изредка заглядывал в кабинет, чтобы поделиться эмоциями от прочитанного. От новичков же – Марата, Бобра, Шварца и Нобеля – всё равно проку не было. Они устроились на кухне биться в карты. Играли всего лишь на щелчки по лбу, но азартно – с шумом, гоготом и криком. Это было ничего. Ребята молодые, веселые, пусть позабавятся.

Работа по составлению гремучей смеси была кропотливая, на много часов и требовала полнейшей концентрации внимания. Одно неверное движение, и квартира взлетит на воздух вместе с чердаком и крышей.

В третьем часу пополудни, когда процесс был наполовину закончен, раздался телефонный звонок.

Грин снял слуховую трубку и подождал, что скажут.

Игла.

– Приват-доцент заболел, – озабоченно проговорила она. – Очень странно. Вернувшись от вас, я на всякий случай посмотрела на его окна в бинокль – вдруг его химическое пожертвование не осталось незамеченным. Смотрю – шторы задернуты. Алло, – вдруг сбилась она, обеспокоенная молчанием. – Это вы, господин Сиверс?

– Да, – ответил он спокойно, вспомнив, что сдвинутые шторы означают «провал». – Утром? Почему не сообщили?

– Зачем? Если взят, все равно не поможешь. Только хуже бы сделали.

– Тогда почему сейчас?

– Пять минут назад одна штора отодвинулась! – воскликнула Игла. – Я немедленно протелефонировала на Остоженку, спросила профессора Брандта, как уговорено. Аронзон сказал: «Вы ошиблись, это другой номер». И еще раз повторил, словно просил поторопиться. Голос жалкий, дрожащий.

Условная фраза означала, что Игла должна придти одна – это Грин запомнил. Что же такое могло случиться с Аронзоном?

– Схожу сам, – сказал он. – Проверю.

– Нет, вам нельзя. Слишком большой риск. И, главное, из-за чего? Ну что ему может грозить, а вас нужно беречь. Я отправляюсь на Остоженку, потом буду к вам.

– Хорошо.

Он вернулся в импровизированную лабораторию, но сосредоточиться на деле не получалось, мешала нарастающая тревога.