Читаем Стать настоящим (СИ) полностью

   Женщину корёжило и распирало так, словно что-то лезло у неё изнутри, разрывая кожу, вытягивалось из лица вперёд, дыбилось из спины густой шерстью. А потом, Сенька даже не понял, как и когда, но всё вдруг - раз! - и закончилось: он моргнул и увидел, что вместо женщины между осин стоит волк - нет! Волчица!

  Настоящая дикая волчица, на четырёх лапах и с серой шерстью.

  Она повернулась мордой к Сеньке и нервно зевнула, продемонстрировав багровый зев и острые длинные клыки. Парню показалось, она его заметила и смотрит прямо в глаза, он замер, не зная, что делать, и тут же увидел других волков - сколько? Он не считал...

  Стая просто вышла из леса и стала возле бывшей женщины. Стопка одежды всё так же кучкой лежала на снегу возле осины.

  Не отрывая глаз от волков, перепуганный парень наконец сумел сдвинуться с места и, тихо поднявшись, стал медленно пятиться. Стая замерла, поводя носами, ловя ветер, принюхиваясь. Последним из леса появился самый крупный самец, с тёмными подпалинами на боках и большой серебристой головой и не спеша потрусил в сторону бывшей тётки-волчицы. Сенька продолжал отступать назад. Шаг, второй, третий... под ногу попала сухая ветка и оглушительно хрустнула - будто выстрел раздался.

  Волчица взрыкнула и галопом устремилась к парню. Тот развернулся и с криком 'Помогите!' рванулся через поляну обратно к ельнику, за которым, может быть, ещё искали его менты - такие нужные, родные, с пистолетами!..

  В три секунды достигнув Сенькиной берёзы, волчица прыгнула.

* * *

  На кладбище было тихо и уже по-весеннему тепло. Ночью опять не спалось, поэтому Иван Григорьевич из дома вышел затемно и приехал очень рано, довольно долго бродил по окрестностям, ожидая, пока кладбище откроется, и прошёл на территорию первым. Сильно заныла нога, но он не особо обеспокоился: в его возрасте постоянно что-то болело, особенно часто суставы - наверное, оттого, что Иван Григорьевич их совсем не жалел. Он любил часами ходить по пешеходным улицам города и паркам, где гуляли молодые мамы с детишками, - это немного скрадывало одиночество.

  Дочь Ивана Григорьевича, Лена, давно уже вышла замуж и уехала жить в Америку, там же родился и внук. Нет, она звала, конечно, отца перебраться к ним, но он не хотел уезжать в другую страну и жить с иностранцем-зятем, с которым не мог найти никаких точек соприкосновения. Проживший большую часть своей жизни в Советском Союзе, Иван Григорьевич, как ни старался, не мог привыкнуть к этим капиталистам, даже здесь, на Родине, где они были его соотечественниками, что уж говорить об американце! Разумеется, дедушка души не чаял во внуке, называя его Алёшкой вместо Алекса, и очень скучал по Леночке, но их редкие приезды в Россию, помимо радости, приносили и раздражение: новые буржуазные привычки дочери, иной взгляд на мир - она давно уже не была его малышкой. Она стала совсем другой, да и внук в основном лопотал по-английски, даже обращаясь к матери, и это тоже травмировало старика. Он не хотел ехать в Америку, слышать отовсюду чужую речь и толкаться в чужом доме, изводя родственников своими болезнями и дурацкими, оставшимися с советских времён, представлениями...

  Нет, он останется на Родине, пусть даже и жена, и лучший друг уже умерли, да и вообще много хороших знакомых ушло, а у тех, кто ещё обретался на этом свете, была своя, далёкая от Ивана Григорьевича, суета. Он всё равно только тут, в Москве - где столько лет жил, работал, любил! - чувствует себя на своём месте, здесь он и умрёт - ляжет рядом с Манечкой, чтобы встретиться с ней на небесах.

  Прихрамывая, старик отворил калитку, проковылял на участок и, сев на лавочку, принялся оглядываться вокруг. Никого. И это хорошо!

  - Здравствуй, Манечка, - негромко сказал он. - Я пришёл показать тебе кое-что.

  Улыбаясь, Иван Григорьевич осторожно извлёк из-за пазухи белый свёрток и вновь покрутил головой, высматривая, нет ли кого поблизости. От порыва холодного ветра сильно заслезились глаза, и он, положив свёрток на колени, долго промокал глаза большим клетчатым носовым платком - хотел, чтобы ничто не мешало ему хорошо видеть то, что он собирался показать почившей жене.

  Убрав платок в карман, Иван Григорьевич стал медленно и аккуратно разворачивать чистую белую тряпицу. Когда остался один слой, стало понятно, что под тканью находится небольшая, размером со среднее яблоко, сфера.