Читаем Старость аксолотля полностью

С утра над розовой саванной тяготеет звериное Дыхание Камня. Повсюду царит ленивая гиппопотамья медлительность. Гжесь покидает деревню, минует тянущиеся до бывшего Марсабита[111] Поля Изобилия, переходит через мост над искусственным притоком озера Парадайз, спускаясь к лениво развалившимся сфинксам и бронтозаврам – и у него тут же возникает желание снова улечься в койку рядом со своими правнуками и правнучками, рядом с их пустыми и холодными оболочками.

– Вернешься вернешься вернешься, – поет вслед ему земля, вода и небо. Среди облаков на него смотрит лицо госпожи Спиро.

Гжесь в ответ пакуется в своего игуарте вместе с архивами и эмотирует выразительное «ХАРД ТВОЮ МАТЕРНИЦУ». Он уже целый век не опускался ниже пятнадцати процентов сна, и деревья кланяются перед его фрейдизмами.

Дыхание Камня держит всю матерницу от руин города на севере до фергюсоновского скансена Караре[112] на юго-западе. Гжесь бродит в излучине реки, чешет за ушами сфинксов и мишек-гамми, переходит дамбу и машинально обрызгивает водой из искусственного водохранилища играющих в жемчужных лучах солнца замковцев.

Их тельца, по-эльфийски слабые и бледные, вызывают у Гжеся неожиданное чувство вины. Снова, думает он, снова я запорол Сотворение Мира. Райские замковцы бесплодны, в их организмах не хватило места для репродуктивной системы. Слишком хрупкие и эфирные, они размножаются исключительно трансформацией, посредством промежуточных, айэсовых форм. (Личиночной стадии.)

– Иди сюда, поставишь нам гадание!

– Я не разбираюсь в гаданиях.

– Ха, не обманывай!

У игуарте Гжеся, «Аль-асра»[113], творения арабских гномиков из кочевых роев «Трэш-металла»[114], лицевая маска из метаматериала[115], и Гжесь держит целый отдельный канал эмотов для икон старой мимики – смеха, грусти, удивления, меланхолии. И теперь в ответ на упрямые попытки замковцев его соблазнить – ну иди же, иди, все равно придешь, иди к нам, иди! – он вздыхает своим мехом, и его маска застывает в грубом эмоте похожего на крик вздоха.

Госпожа Спиро гладит его пальцами из золотых лучей по напоминающей обсидиановое яйцо голове.

– Какое прекрасное отчаяние! Какой чудесный гнев!

Гжесь садится, а потом ложится на спину в розовой траве у берега. Что видит из безопасного зенита госпожа Спиро: отполированные, как фарфор, ярко-красные члены металлической скульптуры, человекоподобной модели, будто с эскиза Леонардо да Винчи, с выгравированной на грудной пластине цитатой из Корана, и все это увенчано похожей на замерзшую каплю ртути башкой, без глаз, ушей, носа, рта. Пока маска не эмотирует конкретную эмоцию лица, это вообще не лицо.

А Гжесь ничего не эмотирует; он упал и лежит без движения в той долине между эмотами. Он хотел бы войти в вектор замковцев (Фигли-Мигли или Каприз Треугольников), но Дыхание Камня слишком тяжкое, оно облепляет его и вжимает в землю лапой пожравшего мир великана.

Гжесь протягивает руку к голубому небу, жаркая лазурь ласкает плавные изгибы цвета киновари. «Аль-аср» – поскольку небо Медины на закате солнца имеет именно такой цвет, а мусульманские копии древних ботанов Америки относятся к своему призванию столь же серьезно.

В прицеле из большого и указательного пальцев Гжеся пасутся в волосах госпожи Спиро косяки алебастровых аксолотлей.

– Почему ты убегаешь, любимый?

– Мне нужно подумать. Самому по себе. Одному. Без вас, вне вас.

– Сам по себе, ох, но ты же потеряешься один, сам по себе, сам сам сам сам…

Сжатый кулак заслоняет ее и солнце; голос матерницы стихает и гаснет, смолкают камни, стебли и насекомые.

Замковцы на берегу лепят из грязи и травы шишковатого четверорукого человечка, матерница тут же придает ему вектор и ведет вприпрыжку по камешкам и веткам. Человечек добирается до Гжеся и заползает ему по бедру на грудь, где свивает гнездо из тростника и совершает ритуалы гадания. Гжесь смотрит на них со снисходительностью Атланта, поглядывающего сквозь ресницы на интимные танцы метеоров и гулянки комет.

Они сгорели, сгорели все. Сегодня они были, завтра их уже не было. По ним прошлась та чертова сука, они забыли себя, как забывают услышанную на улице шутку или адрес бывшего знакомого – они сами выпустили себя из рук, выпустили и разбились. По лицу Гжеся, будто волны бушующего моря, прокатываются эмоты; человечек стоит на его плече и смотрит, заламывая все свои травяные ручонки. Они сгорели, Гжесевы дети-недети, семья-несемья, тени-призраки, человечество-чудачество. Остается только хард, твердый, холодный, неизменный.

Уродец испуганно убегает.

Прибегают замковцы с претензиями.

– Ты испортил нам гадания, мы тебя не любим, уходи, уходи!

– Вы сами хотели.

– Ты нас обманул!

С ними всегда так.