Читаем Старая ветошь полностью

– Свобода – это самодостаточность. Это – моя жизнь. Моё детство прошло в одной большой командировке, которая никак не заканчивается. Пока?

Он понимал, что сторонится новых дружб, а из старых достаточно тех, что зародились в молодости, сполна давали возможность насладиться плодами проверенных отношений. Не перемывать уже известное, а делиться тем, что по-настоящему стало им всем дорого за эти долгие годы, передумано, ценить немногословную значительность разговоров. Знание же привычек, пристрастий, слабостей друг друга, дат и юбилеев оставляло возможность сделать приятное: прощать ненарочное и второстепенное, собираясь не часто, но в радость, по случаю важному, под крышей «виновника» и вспоминая только то, что приятно в этой компании, щадя чувства друзей и радуясь этому давнишнему, добровольному союзу.

– Память не должна мешать нам жить.

Он не боялся неудобств, трудностей быта и неуюта чужого города. И только мысль о том, что вот эта работа, дорога и каждодневная маята даст возможность честно заработать немного денег, хотя бы недолго, но «по-человечески», прибавляла ему сил, удерживала в какие-то мгновения от острого желания бросить всё и уехать кда глаза глядят.

* * *

Над столом висела карта Москвы, пожелтевшая, скрученная, как старинный папирус, по углам.

Москва была похожа на огромный блин неправильной формы, очерченный кольцевой автострадой. С оспинками отдельных строений, припёкшихся к большим массивам парковых пробелов, в которые жидкое тесто не попало, скатилось на горячей сковородке: должно быть, когда-то был вулкан, на нём всё это изжарилось, остыло, возникло поселение. Потом город с пятнами зелёной пустоты и условными знаками различных объектов – приметы его жизни, неопрятной деятельности, зашифрованные в разноцветных символах, сжатые жёсткими габаритами масштаба, закатанные в плоскость глянцевой бумаги.

Алексей любил их изучать, но мог увлечься и опоздать, поэтому смотрел в кружку и на чашку с плотным «алебастром» утренней каши, поэтому карта его радовала в ужин и в выходные дни. Он понимал, что его тяга к практической географии взросла на бесконечных переездах и открытых горизонтах, притягивающих взгляд с крылечек строительных вагончиков – ненадёжных и шатких, словно стоящих у края бесконечной свалки, которая возникает всегда там, где что-то спешно созидают или просто неопрятно и временно живут.

Он иногда проскакивал мимо таких «полустанков», едучи в очередную командировку. Видел в мельтешении за окном вагона знакомый убогий уют, худосочных, неприкаянных детишек, развлекающих себя тем, что находилось под ногами, задумывался, перебирал мысленно «фото» из семейного альбома.

Грязная окраина. Рыжая, словно ржавая окалина, жизнь, глядя на которую, он непроизвольно задерживал дыхание, словно воздух этот был заражён убийственным распадом живого. Всё вызывало тоску безысходности в безжизненном пространстве, облитом индустриальной кислотой, убившей даже растительность, а взамен – несуразные железные «цветы», уродливое порождение людей, питающих свою фантазию коррозией неживых железяк и этим её уничтожающих.

– «Убийственный напалм индустрии», потому что люди, работая с железом, перенимают некоторые его качества и свойства, но железными не становятся.

Это не казалось ему преувеличением. Он понял со временем двойственность своего состояния. С одной стороны, он был ребёнком, выросшим в железных пелёнках свалок, среди кранов, дрезин, «красот» промзоны. Выжженной, истерзанной и мёртвой земли. Надышался густым дурманом креозотной вони шпал. Но всё это странным образом манило его и притягивало. Хотя и было убогим, без фантазии, но, однако же, было родом из детства.

С другой же стороны, он хотел вырваться с этих мертвящих окраин, придумывая некий противовес нереального, книжного, невидимого глазу. Словно биолог в мощную лупу находит невидимые другим волоски, ворсинки на крыльях бабочки, испытывает настоящий восторг, ведомый только ему. Однако железо перетягивало, тащило обратно, отчего и была эта двойственность в жизни Алексея, внося много неопределённости.

* * *

Из семейных преданий он помнил рассказ мамы, которая сажала его на подоконник, отвлекала на действо за окном и кормила исподволь. По-другому принимать пищу Алёшенька отказывался наотрез, а когда обнаруживал, что его попросту обманули, начинал горько плакать. Но увидев что-то интересное, опять улыбался, осушая влагу слёз на щеках, как ни в чём не бывало, отвлекался от мелкой обиды, приходил в восторг от непридуманной жизни за окном и цветисто разукрашивал всевозможными фантазиями унылую щебёнку железнодорожной насыпи, пыльную, чахлую поросль кустиков, бараки, унылых людей, усталых от жизни, их тяжкую работу.

Фантазии ему нравились, они примиряли его с миром еды, он часто с явным удовольствием их озвучивал при малейшем поводе.

Ещё он любил рассказывать о том, как они с мамой шли по деревянному временному мосту под Астраханью. Зная, когда нет экстренных литерных эшелонов, поселковый люд переходил на другой берег в магазин большого рыболовецкого колхоза.