Читаем Старая ветошь полностью

Алексей мёрз от холода, это подтверждало материальность всего вокруг, и никуда улетать уже не хотелось. Словно столбняк на него напал, оцепенение. С усилием он заставил себя встать, начать двигаться, пересаживаться, узнавать расписания. Хотелось унять знобкий холод внутри, согреться, успокоиться и вздохнуть широко, во всю грудь, снять тяжесть, пригибающую плечи, отодвинуть в сторону, скинуть и распрямиться.

В Москве была задержка рейса – осень, непогода.

Мама дала Алексею в дорогу хлеба и брынзы, трёхлитровую банку вина.

Рейс откладывался несколько раз. Образовалась стихийная компания.

Он выпивал с соседями, грустил. Поставил пустую банку за серую мраморную колонну.

* * *

А дочь теперь далеко, у неё другая фамилия. Звонкая и длинная, как остров, на котором она живёт с мужем.

Зелёное и белое. Цвета плодородия и надежды, достатка и защищённости.

Людей не видно, но они где-то есть, присутствуют в домах, в сердцевине коттеджей, усадеб, за стенами, сложенными из камней, собранных в полях и призванных защищать от набегов грозных рыцарей, которых и нет уже давно. Ну, а их воинственный дух сберегается в массе народа, стал его частью, за что и не любят его остальные европейцы, и не только они.

Узкие, петляющие дороги, непривычное правостороннее движение. И куда ни глянь – овцы. Страна Овнов. И дочь – Овен, родилась в апреле, возможно, поэтому и приютил её этот остров, и он ей пришёлся по вкусу.

Близкое родство на далёком острове.

Высокий и статный будущий зять приехал, пригласил в ресторан – просить руки дочери. Потом они гуляли по городу, Алексей отстал немного, и так трогательно, совсем ещё по-детски, смотрелась дочь в светлом пальто: широкий хлястик, крупные пуговицы.

Они шли под руку, дочь прильнула к мужчине, и Алексей странно ощущал себя, словно со стороны глядя на них, на свое присутствие здесь. Узнавая вроде бы и незнакомое, но возникшее стремительно невесть откуда, из какой-то незначительной детали, мелочи, а он старается распознать её, чтобы восстановить всю картину – когда, из чего сложилось то, что он видит сейчас.

– Вялотекущая стремительность бытия. Она пластично извивается, словно ящерка скользит длинным, гибким хвостом, и если он останется в руках, предположим – мешают эти воспоминания, их отринут, вырвут, будет это мучительно или легко происходить, небрежно, одним коротким промельком мысли. Всё равно через короткое время он опять появится, отрастёт и заполнит прежнее пространство, займёт собственное место, будет удивлять новыми деталями, и ничего с этим не поделаешь, пока есть память и она не оцепенела в маразме за каменными костями черепа.

Впереди была неделя, но он уже грустил.

– Кто он? Ты выходишь замуж… за кого? – спросил её, когда вернулись домой.

– За любимого! – ответила дочь.

И его поразил ответ, потому что за этой краткостью таилось невероятно много, ясного, но и необъяснимого, и самого главного, с чего и должен начинаться фундамент будущей семьи.

– Это первый мужчина, которому я беспрекословно готова подчиняться!

Приобняла Алексея, заметила его растерянность, засмеялась:

– Конечно, кроме тебя – отец! – И закончила с лёгкой грустинкой: – Но если бы я точно знала – за что его люблю!

И не важны были – вероисповедание, какие-то житейские доводы и соображения – вот что было главным! Оно перевешивало значительно все остальные резоны и определяло от этой исходной черты дальнейшее, каким бы оно ни было и как бы ни складывалось потом, просто меркло перед этим, не шло ни в какое сравнение. Однако и не отпускало ощущение, что брак – это некая лотерея, в которой тоже могут быть и фарт, и невезение, и как уберечь родное дитя от ошибок? Но и не впасть в другую крайность – бытовое, назидательное мещанское жлобство.

И во всём этом единственная реальность – Бог. Остальное – наши попытки постигнуть её приметы, доступные лишь какими-то мелкими деталями, а в целом неподвластные своим размахом нашему уму, никчёмным по большей части мозгам, а словно небольшой приз на пути вечного познания – это лёгкое озарение при беглом взгляде на фрагмент и непостижимость всей громадности необъятного пространства внутри и снаружи, и захватывающая дух поразительная выпуклость, объёмность мира.

Ведь всё это было миллионы, миллиарды раз, столько людей в разные времена вот так же восхищались этим таинством, всякий раз по-новому пытались постичь его.

Алексей явственно сейчас представил её беременной.

– Лоно готово для младенца, – подумал он, ощутил волнение и грусть, потому что в такой важный для них всех момент он будет далеко, в другом углу Европы, скорее, на пороге Азии.

Неизбывно одинокий.

Он ощутил в себе тонкое звучание, унисон этому непроизвольному, возникшему из простого созерцания естественного движения дочери, поразившей его зоркости, сместившемуся именно под таким углом хрусталику, обрадовался этому и, вглядываясь сейчас в это новое, неведомое ещё до конца для него состояние, которое и могла подарить лишь только дочь, будущая мама, и как прозорливо в своё время, как он говорил сам – с первого движения мечтал именно о дочери.