Читаем Старая девочка полностью

Двадцать шестого она стала собираться; сначала не знала, в чем поехать, но потом вспомнила, что в сундуках, возможно, еще хранятся платье, которое ей сшили как раз в том же возрасте, что ей было сейчас, и шляпка, которую мать купила ей тогда же на сезонной распродаже. Она рылась, разыскивая эти вещи, почти до вечера, уже давно уверилась, что их или подарили кому-нибудь, или в гражданскую войну выменяли на картошку, как вдруг натолкнулась сразу и на одно, и на другое. Все было целое, выглядело почти как новое, а то, что смотреться сегодня, в пятьдесят шестом году, это будет довольно странно, ее, признаться, мало смущало. Она надела этот наряд, посмотрела на себя в зеркало и вдруг увидела, что мать права: она в самом деле мила, хороша, прямо барышня на выданье. Она давно не смотрелась по-настоящему в зеркало: почти уже себя забыла и теперь обрадовалась и развеселилась — платье ей и впрямь шло точно так же, как и много-много лет тому назад. Она не зря, когда его купили, записала в дневнике, что такой хорошей обновы у нее еще не было.

После того как на родственном совете она дала матери слово поехать на исповедь к отцу Михаилу и дальше жить, положившись на его решение, она поняла, что, если не хочет, чтобы он стал останавливать ее, требовать, чтобы она жила как все, ей необходимо к этой исповеди подготовиться. Конечно, она знала, что заранее до мелочей рассчитать их разговор нечего и пытаться, наоборот, надо довериться своей интуиции, быть быстрой, легкой, готовой к любому продолжению, и все-таки обдумать, как она будет вести себя в церкви, что и как говорить, нужно было обязательно. Но то ли она и впрямь была теперь готова подчиниться матери, то ли было еще что-то, но эту подготовку она перекладывала со дня на день и в конце концов решила, что поезда ей вполне хватит. В поезде, однако, она тоже ничего делать не стала, состав уходил в полночь, и она к этому времени уже так хотела спать, что сразу же постелила себе и легла. Не стала она ничего делать и в Москве. В Москву они прибыли ранним утром, еще только светало, но было видно, что день будет ясным и для конца августа удивительно теплым. Всех вещей у нее была только легкая сумка, и она, никуда не заезжая, сразу же пошла гулять. Дважды туда-обратно прошла весь бульвар от родного Яузского до Гоголевского, где съела мороженое, была и у их старого дома, а потом долго сидела в Найденовском парке, на той же скамейке под дубом, что и с Колей Соловьевым. К бабе Клаве она приехала поздно вечером, та уже волновалась.

Таких хороших дней у нее уже не было давным-давно, и она почему-то уверилась, что и с отцом Михаилом все будет в порядке. Следующим утром она с того же Ярославского вокзала поехала к обедне в Ивантеевскую церковь. Сначала надо было полчаса ехать до Болшева, там перейти на другой перрон и дальше — по узкоколейке на маленьком стареньком паровичке еще полчаса до самой Ивантеевки. Городок этот она немного помнила, потому что когда-то они два года подряд летом жили по соседству в Пушкино, и она пару раз здесь бывала. Она даже помнила, что найти церковь ей будет легко — колокольня видна прямо со станции.

В Ивантеевку Вера приехала заранее, до службы еще оставался целый час, и она не спеша спустилась к здешней речке, потом по берегу, по самому краю воды дошла до моста и только оттуда повернула к храму. Она очень боялась, что с непривычки всю службу не выдержит, и приготовилась, разрешила себе, если будет тяжело — уйти, но ноги, хотя она прошла сегодня уже несколько километров, совсем не устали, и она неожиданно легко, радостно, как вчера гуляла, как ела мороженое, выстояла обедню и вернулась домой донельзя довольная.

Двадцать девятого августа она первым же поездом снова приехала в Ивантеевку. На этот раз храм был почти пуст, прихожан на литургии не набралось и пяти человек, трое, как и она, хотели исповедаться, и Вера, понимая, что времени ей понадобится много, пропустила их вперед. Отец Михаил знал, что она сегодня должна прийти, ждал ее и специально, чтобы она не волновалась и не торопилась, сказал, что никуда не спешит, что он знал еще ее отца, прекрасно его помнит и сделает для нее просто ради ее отца все, что сможет. Потом он спросил ее, давно ли она последний раз посещала службу, она сказала, что была сегодня, а вчера, на Успение Богородицы, выстояла всю обедню, он остался этим доволен и сказал, что слушает ее, снова повторив, что он никуда не спешит. Было похоже, что мать уже с ним списалась и он принял перед ней и перед другими родственниками какие-то обязательства и теперь очень боится их не выполнить. А еще мать так его запугала, что он боится, как бы Вера и его самого не ввела в грех. Он так откровенно всего этого боялся, что она его пожалела и, чтобы он больше не мучился и не переживал, сказала, что готова. Он прочитал над ней общую молитву, и она, как в детстве, глядя на лежащие на возвышении Библию и распятие, стала исповедоваться.