Читаем Старая девочка полностью

Вечером, позвонив с вахты, он подтвердил, что да, зэки ждут Берга, более того, понимая, как ему сейчас тяжело, будут с ним и заботливы, и внимательны. Ерошкин тогда же сообщил это Бергу и следующим утром отдал распоряжение перевести его к воркутинцам. Встретили его и вправду очень хорошо, и Ерошкин, получив это известие, успокоился; дальше он интересовался судьбой Берга только от случая к случаю.

Все-таки ему было известно, что Берг среди воркутинцев почти сразу пришел в себя. Его ум, воля, но, главное, конечно, то, что Берг был единственным владельцем огромного куска Вериной жизни, быстро поставили его в исключительное положение. Зэки отчасти даже были готовы оправдать его нынешнюю жизнь с Верой, они говорили, что только так, выдав себя за своего брата Иосифа, Берг мог узнать то, без чего их сегодняшние знания о Вере были бы неполны. В итоге через год Берг фактически возглавил все дело восстановления Веры. Об этом Ерошкин знал от турка, сам он с Бергом после его переезда к воркутинцам не виделся ни разу. Турок сначала докладывал ему о Берге и зэках с явным удовлетворением; всем им он спас жизнь в зиму сорок первого — сорок второго года, всех выходил и с тех пор, относясь как к детям, любил, чтобы в его хозяйстве был порядок. Но потом тон его стал меняться, и Ерошкин это заметил, хотя большого значения не придал. До Берга авторитет турка у зэков был непререкаем, теперь же шаг за шагом Берг принялся его теснить. Первое время они спрашивали Берга только о Вере, но потом, убедившись, что она не зря ценила его и звала “мой мудрец”, начали обращаться и по другим поводам. Однажды турок вдруг обнаружил, что остался один: меньше, чем в месяц зэки скопом перебежали под крыло Берга. В сущности, положение турка было еще хуже, он сделался для них изгоем, чем-то вроде человека второго сорта, ведь он не только никогда не любил Веру, но даже ни разу в жизни ее не видел.

Конечно, турок должен был переживать такое предательство очень тяжело, но что из этого может вылупиться, Ерошкин предвидеть не мог. В декабре сорок третьего года на имя председателя областного управления НКВД неожиданно пришел донос, посланный обычной почтой и подписанный турком. В нем Ерошкин ставился в известность, что Берг, ссылаясь на авторитет Клеймана, активно убеждает воркутинцев повернуть и вслед за Верой уйти назад. Говорит им, что именно этого и ждет от них Вера. Вне всяких сомнений, дело было до крайности серьезным. Год назад Ерошкин думал, что, слава Богу, Клейман наконец мертв, и тут вдруг Берг решил поднять его из гроба. О доносе турка Ерошкин сразу же поставил в известность Смирнова, тот был этой историей потрясен не меньше него, но упрекать Ерошкина, что он свел Берга с воркутинцами, не стал, лишь потребовал строжайшего расследования. Дважды он предупреждал Ерошкина, чтобы на этот раз обошлось без каких-либо сантиментов: все, кто окажется тут замешан, должны быть ликвидированы, иначе заразу не остановишь.

За месяц Ерошкин с тремя помощниками пропустили каждого из зэков, включая Берга, через конвейер, но ничего предосудительного не обнаружили. Возможно, пару раз Берг с турком или еще с кем-нибудь на эту тему и заговаривал, но то, что никто из воркутинцев, да и сам Берг, не собираются и никогда не собирались идти назад, было очевидно. Все-таки Смирнова этот донос очень напугал, и Ерошкину понадобилось немало усилий, прежде чем он получил разрешение спустить дело на тормозах; особенно трудно Смирнова было уговорить не трогать Берга. В конце концов он смягчился и разрешил Ерошкину, который и вправду питал к Бергу слабость, просто перевести его обратно в Томскую тюремную психиатрическую больницу. В Томске Берг и скончался три года спустя, в марте сорок седьмого года от инфаркта. Про прочих воркутинцев вообще забыли, и они в том же доме что и раньше, спокойно продолжали восстанавливать жизнь Веры.

История с Бергом была последним серьезным событием, дальше на много лет в Ярославле наступил чуть ли не полный штиль. Ерошкин почти перестал заниматься воркутинцами, лишь раз в неделю он вызывал к себе для доклада турка, и то скоро это сделалось простой формальностью. Все, что приносил турок, было ему и неинтересно, и не нужно. Так же раз в неделю, обычно на следующий день после турка, он сам звонил Смирнову, но и тому все это давно было безразлично. Оба они хорошо понимали, что до конца пятьдесят второго года, то есть до того времени, когда придет срок Карла Тобе, а потом — остальных, ничего происходить не должно. Однако большие люди в Москве не желали этого понимать и не желали ждать целых десять лет; они давили на Смирнова, а он в свою очередь переваливал все на Ерошкина. Ничего предложить Смирнов, естественно, не мог, сказать же, что Ерошкин должен хотя бы создавать видимость того, что работает, стеснялся и от того злился. В общем, разговоры были для Ерошкина неприятные.