Читаем Старая болезнь полностью

Зулейха в эти моменты думала о том, что и ее отец мог быть убит, и, несмотря на веселье на улице, сердце ее сжималось от тоски. По воскресеньям в церкви, куда приводили турецких детей, только чтобы привить им вкус к музыке и стихам, она повторяла про себя одну из исполняемых под орган молитв — за этого несчастного человека, который приносил в жертву пустым мечтаниям и себя, и своего ребенка.

Но все это веселье с шарманками и гитарами оборвалось в самый неожиданный момент.

Исчезли флаги с ресторанов в Арнавуткёй, погасли электрические огни.

По ночам набережные окутывала кромешная тьма.

Иностранные офицеры больше не прогуливались по улицам под руку с армянскими девушками и гречанками. Они лишь быстро пробегали, не смотря по сторонам, как будто у них вдруг появились неотложные дела.

Каждое утро, обратив взгляд на море, Зулейха видела, что там стало еще на несколько броненосцев и торпедоносцев меньше. В районе началась тихая паника, потоком потянулись переселенцы. Некоторые знакомые Зулейхи, а также многие школьные друзья запирали дома и уезжали во Францию, в Грецию и другие страны. Вместо переселенцев по районам стали расхаживать офицеры правительственных войск в устрашающих папахах.

В одежде этих офицеров не было того лоска, что у тех, других. Однако когда Зулейха смотрела на них, в сердце она ощущала еще неведомую ей прежде гордость. А думая о приближении того дня, когда среди этих внушающих уважение и благоговение людей она увидит отца, у нее на глаза наворачивались слезы.

Однажды утром Зулейха увидела, что в Мраморное море выходят последние броненосцы, а на следующий день в саду своего дяди в Эренкёе уже наблюдала за тем, как первый анатолийский батальон входит в город через Багдадский проспект.

Все жившие в поместье и взрослые и дети — сбежались к ограде. И пока проходили военные, Шевкет-бей, взрослый человек, буквально с ума сходил от радости и со слезами на глазах восклицал: «Разве могли мы верить, что Аллах даст нам дожить до этих дней?»

Время кровопролития наконец закончилось, и началось перемирие.

По-настоящему ценные командиры, которые добились этой победы, могли теперь считаться спасителями родины. Ведь они поняли всю тонкость политической обстановки и, не впадая в крайности, доказали, что всего можно добиться одними лишь дипломатическими путями.

Для Зулейхи это был очередной пример, подтверждавший, человеком каких способностей и моральных качеств был ее дядя!

Шевкет-бей отправился нанести визит паше[30] правительственных войск, которые разместились на улице Диван-Йолу[31] в Шарк Махфели, и встреча прошла весьма успешно. Пожилой дипломат достал из рамки фотографию своего друга генерала Пеле, им же подписанную, и на ее место вставил фотографию паши, которого счел весьма неглупым человеком.

Зулейха два месяца с нетерпением ждала возвращения отца. Если раньше она стеснялась упоминать его имя, то сейчас носила на шее медальон с его фотографией, оставшейся еще со времен Балканской войны[32]. И ночью, лежа в кровати, подносила его к губам и целовала.

Отец, на Балканах бывший всего лишь майором, сейчас носил звание полковника. Как, должно быть, преобразили его внушающая трепет папаха на голове и отличительные знаки полковника на лацканах!

И вот по вечерам — как несколько месяцев назад гречанки и армянские девушки с иностранными офицерами — она будет гулять с ним по берегу моря и сидеть в кофейнях. А потом отец с дочерью поедут на автомобиле за покупками в магазины Бейоглу. И ее отец станет прохаживаться по магазинам, концом нагайки ударяя себя по блестящим сапогам, а все эти армянские и греческие продавщицы, любящие выставлять локти на прилавки, будут стоять перед ним прямо как свечки!

В подобных мечтаниях прошло без малого два месяца, и вот наконец пришла долгожданная телеграмма.

Встречать отца поехала вся семья. Но на станции Хайдарпаша[33] из вагона вместо полковника в каракулевой папахе и начищенных сапогах вышел седой старик с нездоровым цветом лица и в поблекшей одежде. Из-за худобы на шее у него выступал кадык, белки глаз пожелтели. И вдобавок к этому рука его покоилась в грязной повязке, висевшей у него на шее.

Зулейха готовилась плакать, уткнувшись щекой в ордена на отцовской груди. Но тут подумала, что и раненой рукой вернувшегося с войны человека можно гордиться не меньше, чем любыми орденами, и зарыдала, обнимая отца за плечи.

— Я надеюсь, что болезнь ваша пустячная, не так ли? Вы ведь позаботились, чтобы вас хорошо обследовали?

— Болезнь? Да ничем я не болен… Просто в Адане подхватил болотную лихорадку… Может, селезенка да печень чуть хуже работают… Все пройдет, ничего страшного…

— А что у вас за ранение?

— Ранение? Что за ранение? А, это вы о руке… Это не ранение… На улице упал… Так, локоть немного ушиб… Но это не страшно, заживет…