Читаем Стар и млад полностью

— Маловероятно это. Да вот чтобы он на дело деньги потратил. Так не бывает. Серьезно. Не понял он еще жизни. А нам мотор ни к чему. Вода в озере чистая, прозрачная. А от бензина и от соляра будут плавать зеленые пятна.

...Костромин со своим помощником Коляном собирают в заозерной пади чернозем, таскают его ведрами в лодку. Плывут — лодка полнешенька перегноя, сидит глубоко, подвигается грузно. Костромин на веслах, Колян подгребает ему кормовым веслом.

— Папка, — говорит Колян, — а мы когда огород посадим, поехали в Нарогач, там кино кажут, и Леньку мы там найдем.

— Я не могу поехать, на мне семья, а тебе придет время в армию уходить, там тебе кино и покажут. Это полагается там, значит, для воспитания. А мы таких средств не имеем.

В избе хозяйка затеяла печь хлебы.

Проснулась взрослая дочь Надежда. Ей восемнадцать лет. Она вышла на волю и услыхала, как на березе сыплет песню косач. Над горами еще не видать круглого солнца, но оно уже близко, уже поднялось до хребта, уже пролилось через кромку, хлынуло в падь, где стоит костроминская заимка; снег на белках закраснел, и яблоневый цвет загорелся.

Надька идет и приплясывает, и поет сильным горловым голосом песню:

Надька распахивает дверцу стайки, оттуда выходят корова с теленком.

— Живей, живей! — Надька понукает скотину. — Вы чой-то тут заспались, уже папка с Коляшкой вон рыбу везут.

Надежда бежит вприпляс к озеру, на устьице речки; вода здесь дрожит, не опомнилась после прыготни с гор. Надежда наклоняется и видит себя — лицо в воде живое, весело морщится. Она снимает пиджачок: руки ее все в родинках, тонки и смуглы, как ветви ивняка. Надька запускает руки в озеро, шевелит пальцами в воде. Она стаскивает через голову платьишко и стоит в застиранных трусиках, в самодельном лифчике, груди у нее маленькие, острые. Она заплескивает себе воды на плечи и обмирает, и вскрикивает, и хохочет, и еще брызжет.

К Надьке выходит из куста лесник соседнего кордона Дмитрий. Он скуласт, смуглолиц, раскос и серьезен. На нем фуражка с эмблемой — дубовыми веточками, наискось через грудь ремень, из-за плеча глядит посветлевший от многих выстрелов ствол винтовки.

— Ты чой-то, купаешься здесь? — говорит Дмитрий без улыбки, не удивленно.

Надька хватает платьице, комкает, закрывает им грудь.

— Тебя кто сюда приглашал? — Она силится влезть в платье, коленки ее ходуном ходят, шлепают голенища кирзовых сапог.

Дмитрий движется к Надьке. Он все так же серьезен... Надькины руки увязли в платье, и глаза Надька себе укутала. Дмитрий обнимает ее, облапывает плечи.

На склоне горы в желтеющей клейкой листве на майской березе сыплет песню косач.

Дмитрий целует Надьку сквозь ситец. Он серьезен, неулыбчив. Ствол винтовки целит в небо.

Надька бьется, гневается:

— Уйди ты! Чорт... У-у-у.

Она уперлась коленом в живот Дмитрию, вывернулась из его рук, из своего платьица, волосы ее спущены на глаза.

— Ты чо это? — сказала Надька. — Ты мне и сроду не нужен. Сколько раз тебе говорить?

Дмитрий опять подступает к ней вплотную. Не может он сейчас быть отдельно от нее.

— Надя, я же к тебе безо всякого... Хочешь, поженимся хоть сегодня. Миханя Афанасьевич не против будет. — Дмитрий очень серьезен, раскос.

Надька хватанула у него из рук свое платьишко и побежала по берегу, и засмеялась гортанным своим, лесным смехом.

— Я лучше с медведем в берлоге, чем с тобой. С медведем-то интереснее.

Ленька дождался возле конторы Заготживсырья, когда придет заведующий Галентэй. Тот снял замок, откинул запорную железяку. Брови у заведующего черны, ворсисты, срослись над переносьем. Он встал за прилавок и лишь тогда заметил Леньку. В лабазе его темно и дремуче от развешанных шкур.

— Ты что, из костроминских который? — спросил Галентэй. — Какой же по счету-то, двенадцатый али двадцатый? Что у него на самом деле, карасину нету совсем? Заняться больше нечем в потемках, кроме как пацанов да пацанок заделывать?

Ленька мнется. Выложил на прилавок пять волчьих шкурок.

— Небось щенят извели, а теперь за премией батька прислал?.. — Галентэй перетряхнул шкурки. — Эта не пойдет, другого помету...

— Да я их всех под кедрашником на харизевом ручье взял. Я еще в марте за волчицей в пятку ходил, по следу и выследил...

— Вот так. Три шкурки тебе зачтем, а две еще надо на экспертизу. Понятно? Давай вот расписывайся в ведомости. Могу отоварить в счет премии боеприпасами... А может, ружье, возьмешь?

— Не-ет. Мне деньгами.

— Ага. Ну смотри. С тебя причитается.

Галентэй подмигивает Леньке и выкидывает на прилавок десятки, Ленька сгребает их и засовывает в тот самый мешок, в котором хранились шкуры.

Он идет по улице Нарогача, глотает пыль; сохлые белесые колеи заскорузли на улице, березовые саженые тычки еле живы, панель в одну доску... Виднеются пни, омертвевшие кругляки — все, что осталось от бывшего леса. Ползут машины с прицепами, тянут кедровые хлысты. Грязноперые курицы порскают из-под колес.