Читаем Станицы жизни полностью

Около Осипова лежит небольшая тетрадь в твердом сером переплете. Взял ее — дневник. По датам видно, что ведет его Осипов с начала войны. Я никогда не страдал излишним любопытством, а вот сейчас не удержался и заглянул в тетрадь.

Первые беглые записи сделаны синими и красными чернилами, дальше пошли страницы, исписанные карандашом. За скупыми строками, педописанными фразами передо мной раскрывался замечательный мир душевных переживаний. В каждой фразе, в каждом слове — огромная любовь к народу, к Родине, к партии. Что ни страница — глубокая вера в наши силы и неугасимая ненависть к гитлеровцам, желание жестоко мстить им за поруганную землю. Осипов пишет;

«Помню 1918 год, когда самодовольная немчура грабила моих односельчан и издевалась над ними. Сейчас я вновь вижу пылающую в огне родную Белоруссию. Но теперь мы не те, какими были в восемнадцатом. Подавишься, проклятый враг! Нас миллионы. Мы бессмертны. Мы не сложим оружия, пока гитлеровцы на нашей земле!»

Я листаю страничку за страничкой Неожиданно встретил стихи:

Эти чистые строки, написанные в минуты душевного откровения, Осипов посвятил своей любимой дочурке, В другом стихотворении он говорит: «Тот, кто верит в русскую силу, кто шагами измерил землю родную, никогда не будет побежден!» Хорошо сказано!

Прочитана последняя страница. Дневник только начат, но производит большое впечатление. Кладу его на место. Осипов и Дубенец продолжают спать.

Я тоже закрываю глаза, стараясь уснуть. Но, видимо, нервное напряжение сильнее сна. Полежав еще около часа, встал, умылся, надел китель и вызвал командиров и политработников.

Когда все собрались, очистил квадратный участок земли от листьев и веток. Палкой начертил план населенного пункта Журавы, о котором имел точное представление благодаря подробному докладу О. сипова и Дубенца.

— Атакуем деревню двумя отрядами. Один будет в резерве.

Каждому командиру дал конкретное задание, указал, где и какими силами наступать. Атаку назначил на пять часов утра. К двум часам ночи подразделениям надлежало занять исходное положение.

Затем направился к генералу Степанову. В последние дни он плохо себя чувствовал. Разыгралась старая язва желудка. Нужна была диета, а как ее соблюсти в наших условиях? Степанов спасал себя лесными ягодами, заваренными в кипятке, и киселями, которые из тех же ягод готовила ему заботливая Елизавета Ершова.

Когда я подошел к нему, генерал лежал на земле скорчившись. Его одолевал очередной приступ.

О своей тяжелой болезни он мне ничего не говорил. Узнал я об этом недавно от других и только тогда понял, что это мучительная болезнь сделала его раздражительным, порой не позволяла здраво осмыслить происходящее. Сейчас я глубоко сочувствовал Степанову и в душе сожалел, что так резко разговаривал с ним при первой встрече.

— Как, старина, дела?

— Плохи, Иван Васильевич. Думаю, здесь и помирать придется. Найдется какая-нибудь чернильная душа и запишет в донесении: генерал Степанов умер тогда-то, не в бою погиб, а умер бесславной смертью..

— Зачем городишь такую чепуху? Немцев бить надо, а он о смерти толкует. Рановато, друг. Давай лучше о жизни поговорим. Будем надеяться, что хворь пройдет, ведь боль всегда уступает место покою.

— Это-то верно. Но мне, пожалуй, пора подводить черту.

Стараюсь отвлечь генерала от грустных мыслей. А ничто не действует. Со лба Степанова стекают струйки пота, больной через силу стирает их вялой рукой.

За последние два дня генерал резко сдал и стал походить на глубокого старика. Глаза его потускнели, лицо приобрело пепельный цвет, разговаривает он с трудом. Ему необходима квалифицированная медицинская помощь, нужен врач. А где его взять? Мы делаем все возможное в наших условиях, чтобы как-нибудь облегчить человеку страдания. Но лес и плащ-палатка не могут заменить госпитальной койки. К тому же нам нельзя долго сидеть на одном месте, приходится продвигаться к линии фронта. Правда, если Степанов не может идти, его осторожно переносят на плащ-палатке. Однако и такие передвижения отражаются на здоровье.

Наша беседа явно не клеилась. Поэтому я обрадовался, когда Крицын предложил:

— Товарищ генерал, может, чай приготовить?

Адъютант быстро развел небольшой костер, по обе стороны вбил сучковатые палки, положил перекладину и повесил котелок с водой. Вскоре она закипела. Крицын бросил туда горсть ягод, и вода приняла темно-коричневую окраску. Затем налил кипяток в две кружки. Одну поставил около Степанова, другую протянул мне. Из полевой сумки достал кусок сахару и ловко расколол его пополам.

— Как говорили в старину: чай Высоцкого, а сахар Бродского, — едва слышно произнес Степанов, и губы его чуть-чуть улыбнулись.

— А у нас, брат, чай лесной, а сахар запасной.