Это показалось ему чертовски трудной дилеммой. Он пошел обсуждать вопрос со своим красавчиком – заведующим. Началось крупное совещание на высшем уровне. Если бы я был Мараджа Кельпезекила, желающий купить крупный брильянт размером с мое хозяйство, эти господа и то так бы не разволновались. Между прочим, они могли бы запросто выставить меня за дверь как последнего попрошайку. «Картье» – фирма серьезная. У них продавцов дрессируют не хуже, чем морских пехотинцев, чтобы они сохраняли хладнокровие при любых обстоятельствах. А может быть, им приглянулась моя физия, кто знает? Короче, они все стали подыскивать мне что-нибудь за мои гроши. Они перерыли все ячейки, раскрыли все футляры, ползали на четвереньках, роясь в нижних ящиках, перевернули весь магазин, сходили в подсобку, чтобы там посмотреть, не завалялась ли где-нибудь в углу сейфа какая-нибудь безделушка, которая не превышает мой «капитал». Полтора часа длилась эта полундра с раскопками в реках миллионов, в часах с бриллиантами, в кучах крупных алмазов, набитых каратами. Их всех захватила игра. Они очень хотели найти мне за бесценок бесценную драгоценность, позвольте мне отпустить проходную шуточку. В конце концов, обессилев и испачкав колени в белой пыли, они сообщили, что сожалеют, но... Они чуть не плакали, так их расстроила перспектива потерять меня навсегда в качестве клиента. Но в тот момент, когда я уже собирался переступить порог вертящейся двери, мой маленький любезный продавец нашелся.

«Месье, месье! Вам на самом деле все равно, что купить?» «Да». «А вас не устроит золотая монета? Вы же смогли бы потом сделать из нее брошь!» Я его чуть не расцеловал! И купил английский соверен. «Сделайте мне красивый пакет, это – подарок!» – умоляюще попросил я их. И они меня уважили. Они положили монету в футляр, обшитый изнутри бархатом. А на крышке футляра выгравировали: «Берте», коротко и ничего лишнего. Это был шик. На следующий день я положил в шкатулку вместо монеты перстень, купленный на базаре в галантерейной лавке, рядом с авеню Трюден. Вышеупомянутая драгоценность представляла собой крупный бриллиант из богемского стекла в оправе из посеребренной латуни. По внешнему виду он тянул на все шесть каратов. Теща так и онемела, когда ее дочка вынула из футляра эту игрушку. С надписью «Картье» на футляре можно было не сомневаться в подлинности его биографии. Я объяснил, что продал несколько гектаров прерий, чтобы провернуть эту операцию. Старая тут же стала изображать из себя знатока.

Она с апломбом заявила, что бриллиант голубой и без изъянов. «Я в жизни не видела камень такой чистой воды», – млела она от восторга!

Как бы не так! На нем еще оставалось немножко металлических опилок! Что до Берты, то она со своим толстым бриллиантом унеслась на седьмое небо. Она до сих пор верит, что он настоящий и что, не считая английской короны, она является обладательницей самого красивого камня в мире.

Когда она уезжает на отдых, то сдает его на хранение в банк, где его запирают в сейф, специально отведенный для него! Она всегда говорит, что если случится новая война и ей придется покинуть родину, то, продав его, она сможет выжить.

Наш уважаемый Берюрье разражается громким хохотом.

– Если бы у нее на жратву уходило столько, сколько стоит ее бриллиант, – восклицает он, направляясь к выходу, – ей незачем было бы ездить в Брид-ле-Бэн!

И он выходит под крики «виват».

Глава одиннадцатая,

В которой все становится еще сложнее

Я выхожу из конференц-зала и вижу, что наш Достопочтенный Берю разговаривает с Дюпанаром, который сегодня был посыльным по школе. Толстый чем-то недоволен.

– Эти паразиты мне уже осточертели, – громко восклицает он. – Я не хочу их видеть!

Заинтересовавшись, я подхожу к ним. В это мгновение этот ублюдок Дюпанар зовет меня голосом кентавра:

– Госпадин Саяато! Сейчас же в кабинет сподина директора! Там какие-то дамы и господа хотят с вами побеседовать.

– А кто это? – спрашиваю я.

– Доктор Клистир и его селедка, – отвечает Жирный. – Они, наверное, пришли к директору жаловаться, обозлившись на то, что случилось вчера ночью на этом сеансе. От этих чокнутых ничего другого и ждать не приходится. Но пусть они не мечтают, я и не подумаю перед ними извиняться.

– Только без шума. Толстый, – призываю я его, – от этого зависит твоя педагогическая карьера.

– Если я начну, то это будет мордобой с музыкой, – ворчит достопочтенный педагог.

Я начинаю его увещевать. И как всегда он, в конце концов, соглашается со мной, и, что-то бурча себе под нос, идет со мной в кабинет директора.

Биг босс сидит за своим рабочим столом, раздосадованно перекладывая на нем бумаги. Напротив него сидит чета Клистиров. Они с ужасными физиономиями рассказывают ему о своих напастях. Увидев нас, они вскакивают, и папа серафистов кидается нам навстречу, как бородатый электрический скат.

– Прохвосты! Совратители! – агонизирует он. – Разрушители семейного очага!