Читаем Стандинг полностью

В ней писалось, как сеять озимые, но не было ни одной рубрики, чтобы объяснить, что такое стиль гомикус и как нужно от него защищаться. Я сразу не врубился, что хочет от меня этот влюбленный. Я принял его нежности за проявление дружбы, и мне было лестно, что капрал испытывает ко мне такое чувство. Потому что он был капралом – Бамбук-Бамбуки. Он вроде бы даже умел писать и, кроме того, был большой мастер по «внутренним» играм! Но писал он почему-то крестами. И все его рапорты напоминали кладбище Пер-Лашез! И когда я вдруг обнаружил, что он становится богаче в передней части, до меня дошло, что в наших отношениях что-то начинает твердеть. Я струхнул и побежал к старшему унтеру – рослому белокурому эльзасцу с воркующим голоском. Его звали Херкман. Амбал без губ и с почти белыми глазами – такие они были голубые. Я рассказал ему о своих злоключениях. «Какая сволочь»! – заорал он. Потом выскочил из комнаты и на всю казарму стал вопить, что он этого Бамбуки сотрет в порошок. А в тот момент стереть того было очень просто. Бамбуки стоял хмурый. Он опустил голову, спустил флаг и остальное тоже. Только штанина его пижамы была слегка оттопырена. Когда порядок был наведен, Хсркман мне говорит: «Тебе с этими неотесанными, парень, оставаться нельзя, идем со мной».

Я, Берю, был польщен! Я следую за своим старшим унтером, который стал моим ангелом-хранителем. Он показывает на свой топчан и говорит: «Ты будешь спать в моей постели, и теперь тебе нечего бояться». Хорошо начиналась моя военная карьеpa, согласитесь? Ни слова не говоря, я сворачиваюсь в клубочек на кровати, а сам думаю, что нам будет тесновато двоим, учитывая, что в вопросе габарита мы по своей морфологии не были дохляками. Он гасит лампочку и тоже ложится, и тут-то я понял мою драму во всей ее силе. Он тоже был их этих. Романтичный и нежный. «Зови меня, моя девочка», – шепчет он в темноте. И это мне! Мне, Берю: называть его моей девочой! Я тут же встаю с постели, зажигаю свет и заявляю ему, что у меня нет никакого желания играть с ним в Анжелику – маркизу ангелов!

И с чувством собственного достоинства я возвращаюсь в свою каморку. На следующий день на улице шел сильный дождь.

Мрачный Херкман выводит меня во двор.

«Ложись», – рявкает он и показывает на грязь.

«Я же испачкаю свой красивый костюм», – возражаю я.

«Десять суток губы! Ложись!» – взвился унтер. Я вынужден был подчиниться. Это продолжалось несколько часов. Я весь был вымазан. Глина была везде: на физиономии, в волосах, в ушах, в ноздрях, во рту и даже в дупле зуба! У меня такое впечатление, что и сейчас на мне еще осталась глина! На следующий день он заставил меня еще раз повторить эту процедуру и послезавтра тоже... Настоящая голгофа! Бедственное бедствие! У меня появились мысли о дезертирстве. В конце концов я не выдержал и пошел к командиру батальона. Майор нормально понимал жизнь и не любил игру в магическое мужское очко, поэтому перевел меня в другое подразделение.

Берю прокашливается.

– И вот, – продолжает Докладчик, – я снова возвращаюсь на гражданку и становлюсь ищейкой. Я женюсь. Идет время. Однажды вечером, а я служил тогда в полиции нравов, мы проводили операцию в одной паршивой гостинице под названием «Золотая капля». И кого же я застаю в объятиях одного матросика? Моего бывшего унтера. Чтоб мне провалиться! У меня даже озноб прошел по коже от радости. Я веду его в участок. Он не узнал меня, учитывая, что я немножко раздался в талии. И вот мы с ним сидим тет-а-тет в моем кабинете.

«О, Херкман! – вздыхаю я, – давай-ка назови меня моя девочка...»

Берюрье массирует фаланги ретроспективно поработавших кулаков.

– Как я его метелил, ребята! – мечтательно говорит он. – Какой это был мордобой! Один из самых замечательных в моей карьере!

Затем, отогнав от себя воспоминания бурных дней, заключает.

– Молодого человека, понимаете, надо предостерегать против педиков. Отсталые папаши пугают их трепаком, а ведь в наше время венецианские болезни запросто лечатся одной рюмкой пенициллина. Надо оберегать их не от дам, а от мужчин. Не то его могут поймать врасплох, и, пока он сообразит, что к чему, он уже окажется на пусковой платформе. Естественно, если он собирается сделать карьеру в кинематографе или в швейном деле, это может ему помочь. То же самое можно сказать о профессиях продавца антиквариатом и парикмахера. Ко, кроме этих четырех областей, о которых я вам говорю, отцу семейства непристойно упражняться в позе лотоса, уж вы мне поверьте!

Стенки легких у Торжественного слипаются от недостатка воздуха, и он смолкает.

– Ну, что, прервемся? – спрашивает он. – Я сегодня немного затянул, по причине того, что эта глава имеет определяющее значение.

Мы поглядываем друг на друга, в раздумье пожимая плечами. Некоторые посматривают на свои золотые.

Я беру ответственность на себя.

– Господин преподаватель, – обращаюсь я к нему, – кому невтерпеж, тот может мотать, остальные остаются.

– Хоп! – отвечает преподаватель хороших манер.