Читаем Стальной лев. Восток полностью

В июле 1919 года Вацетиса арестовали по подозрению в измене. В телеграмме Троцкому, за подписью Ленина, Дзержинского, Крестинского и Склянского, арест объяснялся тем, что уличенный в предательстве офицер в своих показаниях указал, что Иоаким Иоакимович знал о заговоре. Вскоре Вацетиса освободят, «за недостаточностью улик», но на посту главнокомандующего не восстановят.

«Зачем снимать Главкома без действительно веских оснований, а исключительно по подозрению? По какой причине телеграмму подписали целой толпой — «самый большой босс», главный чекист, а также секретарь, который еще и член Политбюро ЦК, и первый заместитель председателя Реввоенсовета? Ответ очевиден — чтобы Лев Давидович не имел возможности дернуться после столь наглого вторжения в его епархию. Немаловажным моментом в этой ситуации оказалось личное знакомство Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича с Владимиром Ильичем. У Михаила Дмитриевича совершенно не складывались отношения с Иоакимом Иоакимовичем. В то время, когда Бонч-Бруевич в чине полковника преподавал тактику в Академии генерального штаба царской армии, поручик Вацетис был только слушателем и притом малоуспевающим (по словам Бонч-Бруевича). Михаил Дмитриевич, в свою очередь, не желал служить под началом младшего и менее опытного военачальника.

По мнению Бонч-Бруевича, Вацетис занимал не свою должность, но мы договорились, что во время проведения операции на Восточном фронте Михаил Дмитриевич потерпит над собой старшинство нынешнего Главкома, тем более, что начальнику Управления военной инспекции есть чем себя занять кроме склок с Главнокомандующим.

Важным моментом стало то, что Бонч-Бруевич теперь писал свои доклады и соображения мне, а не только Владимиру Ильичу, что, несомненно, являлось моей, хотя и скромной, но победой.

«Надо и дальше перехватывать инициативу у Ленина и расставить нормальных людей на всех ключевых постах. Самое важное — не допустить проникновения одиозных политических функционеров типа Блюхера на высшие командные должности. Пусть идут по партийной линии. Создав профессиональный и аполитичный костяк армии, можно избежать репрессий против командного состава в конце тридцатых», — идея выглядела интересно. Иначе, и в этот раз после Польского похода Красной армии крайним объявят Главкома Каменева, который по большому счету и не виноват во внутрипартийных разборках.

«Необходимо иметь надежную опору хоть где-то и в чем-то, — мои размышления в который уже раз вернулись к еще не написанной статье Ленина «Успехи и трудности Советской Власти». — Чиновники от буржуазии не потянут. Рабочие и крестьяне тоже не могут пока стать этой опорой. Остались только армия и кадровые офицеры, исповедующие принцип «армия вне политики».

Задача трудная и мало выполнимая, но в моем активе стремительно растущий авторитет Троцкого и, возможно, поддержка Сталина.

Все так же валил снег, а солнце, видимо, совсем позабыло об Урале и его окрестностях. Спал я опять плохо. Всю ночь через станцию Златоуст в направлении Челябинска шли эшелоны. Мелькали огоньки пробивающихся сквозь Уральский хребет составов. Тревожно гудели паровозы. Кроме лязга проходящих поездов, сон отгонял еще и неумолкающий шум работ на платформе с аэропланами. К ночи слесари собрали некую конструкцию, которую даже начали обшивать досками. Однако около полуночи раздался громкий скрежет, каркас покосился и с ужасающим грохотом рухнул на землю. Самолеты не пострадали, их, от греха подальше, еще днем убрали с платформы. В итоге грохот кувалды раздавался всю ночь. Люди работали при свете нескольких костров и пары прожекторов, и по утру каркас начали обшивать досками вновь. На этот раз никто не ошибся, и крытый ангар для аэропланов доделали около часа дня. Внутри установили печки, создали запасы топлива и посадили дежурных. После того как около трех самолеты вернулись на свои места, состав тронулся в сторону Челябинска.

Вернувшись из вагона агитаторов, где сейчас происходили едва ли не баталии за единственное собрание «Энциклопедии Брокгауза и Ефрона», найденное где-то в городе и доставленное в библиотеку поезда, я с удовлетворением отметил, что пропагандисты близко к сердцу приняли мои вчерашние заявления. Народ ругался в голос, но дело, на мой взгляд, пошло.