Читаем Стальная бабочка полностью

Например, почему вильдеры захватили именно инженерный блок базы, а мароманнам явно подставили лабораторный? Хотели вновь контролировать ситуацию, играя тумблерами системы энергоснабжения и кранами трубопроводов? В принципе здравая версия, только Хауэр в нее не верил. Вильдеры взломали стену бастиона настолько неаккуратно, что у Макса отпали все сомнения – им поставили задачу захватить конкретный блок, они ее тупо выполнили. И другой задачи у них нет. Ни шантажировать, ни затапливать дактианцев, ни погружать базу в темноту наемники не собирались. Зачем же они вообще так стремились попасть в Эпсилон-13? У Хауэра имелся лишь один ответ: чтобы оттянуть на себя дактианцев и облегчить мароманнам выполнение их настоящей боевой задачи – тоже проникнуть на базу. Причем конкретно в лабораторный блок.

Вывод противоречил утверждению Маритты, что мароманнам по плану отводилась роль городских террористов, но другого варианта Макс не находил. Получалось, что вольно или невольно отряд выполнил все, что задумывалось неизвестным сценаристом. Или не все, но большую часть. И дальше, даже если Хауэр решит, что действует самостоятельно, ему придется тоже играть по правилам хитроумного заговорщика. Ведь выбраться из каменной ловушки он теперь сможет, лишь доведя дело до конца – докопавшись до истинной цели захвата базы. Было ли запланировано и это? Макс не знал, но зато понимал, что ответ неважен. В любом случае у Хауэра не оставалось выбора.

Так что в новых условиях командора больше волновал другой вопрос – как взбодрить народ? Как придать отряду сил, чтобы закончить миссию и вырваться? Или же просто вырваться.

В первую очередь, конечно, следовало взбодрить воинов. Они были суровыми парнями, которые знали, на что идут, когда записывались в штурмовые бригады, никто из них не рассчитывал дожить до почетной отставки, но в глубине души у каждого наверняка все-таки таилась надежда, что он напишет мемуары или хотя бы расскажет о своих подвигах внукам. Но, когда товарищи гибли пачками, сначала через два, а потом и через одного, затаенная надежда сжималась почти до «шварцшильдовских» размеров, и это могло обернуться крупными проблемами. Ведь из черной дыры, в которую проваливалась надежда, не было выхода в этой Вселенной. А без надежды, даже самой слабой, человек жить не может, пусть он будет самым крутым и морально непробиваемым. Без надежды человек теряет нить жизни, а то и сам обрывает ее, совершая какую-нибудь героическую, но неоправданную глупость. Так что воины, хоть и сохраняли лицо и вели себя словно ничего не случилось («да, мы понимаем, что понесли серьезные потери, да, мы скорбим по погибшим товарищам, но не опускаем ни стволы, ни руки»), нуждались в командирской поддержке, и Хауэру следовало что-то им сказать. Что-то бодрящее и неформальное.

Робокригам моральная поддержка вроде бы не требовалась, но Хауэр давно воевал и знал, что доброе слово помогает и синтетикам. Казалось бы, искусственный разум, какие у него могут быть эмоции, а вот поди ты, синтетики тоже реагировали на авторитетное, но неформальное обращение командира в паузе между схватками. Причем слова должны идти непременно от самого командира, а не от его личного синтетика. Хауэр был далек от популярных среди «некондиции» философских рассуждений на тему, могут ли возникнуть зачатки неповторимой личности у искусственного разума, могут ли синтетики хотя бы осознать себя членами общества – пусть и стандартизованными, без особых личностных черт – и насколько влияет на формирование того или другого собственный «жизненный» опыт синтетика, не связанного с компаньоном естественного происхождения? Максу было неинтересно погружаться в досужие рассуждения типа «снятся ли синтетикам искусственные овцы». Он и так знал ответы на все эти вопросы.

Робокриги действительно отличались друг от друга и по-разному накапливали личный опыт, пусть и имели абсолютно одинаковые ТТХ. В этом командор убеждался раз за разом в боевой обстановке, когда подбирал бойцов для выполнения задач. Допустим, наблюдать и корректировать огонь лучше других умел семьсот десятый, лучшим штурмовиком авангарда был робокриг с номером «двести пять», а триста первый умудрялся разобраться в самых сложных живых системах противника, даром что сам был искусственным. Вот и скажите после этого, что стандартные, никем дополнительно не запрограммированные роботы – это одинаковые механические болваны, не имеющие никаких индивидуальных особенностей. Имели они эти особенности, имели, да еще какие. И совершенствовали их в порядке личной инициативы в «условно свободное» время.