Читаем Сталин полностью

Доносчик сделал донос и на самого себя, так как он нарушил одну из заповедей сталинской морали — был собутыльником врага. «Кроме изложенного, считаю своим долгом со всей большевистской искренностью заявить райкому ВКП(б) о своем небольшевистском поступке в следующем деле — вечером 17 февраля после работы часов в 12 ночи в буфете станции Спас-Деменск в присутствии члена партии товарища Литвинова я взял для себя ужин, так как все столовые в городе были закрыты, и взял одну четвертую вина (портвейн), выпил я полстакана и угостил вошедшего ко мне Карпова». Левенцов проявил бдительность. Но из этой запутанной истории не складывалась картина заговора, да и Сталина никак нельзя было привязать к этой истории. Но случались и другие примеры — на партсобрании кто-то заметил, что раз уж зиновьевско-каменевские контрреволюционеры смогли свить гнездо в высшем руководстве партии, тогда ЦК и лично Сталин тоже виноваты. Подобное заявление было расценено как клевета, и автора, как это следует из стенограммы расширенного пленума Козельского райкома, состоявшегося 4 августа 1936 года, исключили из партии.

Что же касается Карпова, то о нем было установлено, что он цитировал книгу Сталина с добрыми намерениями. Парторганизация при Западной областной прокуратуре вынесла следующее решение: «Отметить, что товарищ Карпов допустил нетактичное и неуместное поведение, выразившееся в том, что он, будучи в нетрезвом виде, в беседе с тов. Левенцовым цитировал из речи тов. Сталина на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) от 23 октября 1927 года высказывания о нем тов. Ленина, а также цитировал приводившиеся в речи тов. Сталина клеветнические выпады бандита Троцкого о тов. Сталине и тов. Ленине».

Общее собрание парторганизации Запоблсуда 26 мая 1937 года приняло решение утвердить приведенное выше решение парткома, отметив, что «выслушав тов. Карпова, общее собрание находит, что тов. Карпов не восхвалял бандита Троцкого и не защищал его клевету и выпады в отношении вождей партии — Ленина и тов. Сталина, приведенные тов. Карповым из книги „Об оппозиции. Статьи и речи“, изд. 1927 г .».

Мы не были бы полностью объективны при анализе ситуации, если бы не упомянули о том, что, согласно архивным документам, в Смоленской области предпринимались тогда шаги и по реабилитации невинно репрессированных, их освобождению, восстановлению в партии или комсомоле. Более того, принимались порой решения не увольнять с работы исключенных из партии. Однако во многих случаях местные руководители под влиянием страха сами не знали, какими решениями следует руководствоваться.

Об этом позволяет судить знакомство с протоколом заседания бюро Смоленского обкома комсомола от 2 ноября 1938 года. Заслушав отчеты о работе некоторых райкомов комсомола, обком отметил, что, «проводя большую работу по очищению своих рядов от троцкистско-бухаринских агентов фашизма, они допускают в процессе этой работы серьезные ошибки и извращения, мешающие делу очищения комсомола от двурушников, шпионов, вредителей. В ряде районных комсомольских организаций был допущен нетерпимый произвол по отношению к исключению из ВЛКСМ. Исключенных из комсомола за пассивность и сокрытие социального происхождения, а не по мотивам враждебной деятельности против партии и Советской власти автоматически снимали с работы… Козельский РК ВЛКСМ исключил из членов ВЛКСМ т. Сорокина за то, что его дед, который умер 29 лет тому назад, занимался торговлей. Краснинский РК ВЛКСМ исключил т. Базылева за то, что его двоюродный дядя по матери был попом, сам Базылев был активный работник в организации, пользуется авторитетом в колхозе…»

Часто возникает вопрос, — действительно ли снизу нельзя было распознать сфабрикованный характер всей системы больших и малых процессов. На основе множества опубликованных воспоминаний складывается картина, согласно которой вплоть до смерти Сталина в советском обществе в целом не было четкого представления об истинных размерах расправ. Люди, попадавшие в лагеря, естественно, быстрее приходили к пониманию того, что происходит, но отнюдь не быстро и не все сразу. В автобиографическом романе «Очная ставка» венгерский писатель Й. Лендьел, прошедший колымские лагеря, так пишет об этом: «Нас забрали в феврале. Первое мая было днем строгого режима. Третьего мая один из моих товарищей подозвал меня к форточке в бане: „Смотри, — показал он. — Там виден красный флаг на доме“. А ведь мы все верили, что являемся пленниками контрреволюционного переворота. А оказывается…»