Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его дыхание.

— Вы меня поняли?

Опять молчание.

Наконец И. В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте в Кремль с Тимошенко. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро».

Попробуем себе представить, что же мог чувствовать Сталин в эту самую критическую минуту своей жизни? «Что могло случиться? Не паника ли это? Не истерия ли, она характерна для людей, не способных вникнуть в суть явлений и скользящих по их поверхности? Провокация? А предупреждения? Ложь так часто принимает обличье неопровержимой правды. Гитлер не может быть таким дураком, чтобы напасть на Советский Союз, прежде чем покончит с Англией. Немецкие бомбардировки — несомненно, провокация, а раз так, то она должна быть такого масштаба, чтобы ввергнуть в панику слабонервных людей. Если Черчилль договорился с немцами, Гитлеру сейчас требуется предлог». Чем больше размышлял Сталин, тем больше верил в свои предположения.

В половине пятого в кабинете Сталина собрались члены Политбюро, нарком обороны и начальник Генштаба. Позвонили в немецкое посольство, затем Молотов ушел, чтобы принять посла Германии. Вернулся быстро: «Германское правительство объявило нам войну». Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза. «Я рискнул, — вспоминает Г. К. Жуков, — нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение…

— Давайте директиву, — сказал И. В. Сталин».

ОДЕРЖИМЫЙ ИДЕЕЙ ОТТЯНУТЬ ВОЙНУ

Как могло случиться, что нападение фашистской Германии оказалось настолько неожиданным для Советского Союза, что привело в шоковое состояние лидера страны? Ведь с приходом к власти в Германии нацистов правительство оказалось в руках политического движения, открыто провозглашавшего, что краеугольным камнем его идеологии является антикоммунизм. Для советского руководства не могло быть сомнений в том, что в центре Европы появился смертельный враг Советского государства. Библия нацизма, книга Гитлера «Майн Кампф», возрождала старые агрессивные мечты, открыто ставила целью приобретение «жизненного пространства» на Востоке. Однако в том, что нападение 1941 года все же явилось неожиданностью, были свои тесно переплетенные стратегические, внешнеполитические и военно-политические причины, большую роль сыграло также внутреннее положение страны.

Ранее мы указывали, что Советское государство, прежде всего Сталин, и руководство Коминтерна долгое время недооценивали фашистскую опасность. Программа Коминтерна, принятая в 1928 году, клеймила социал-демократию как «социал-фашизм», что делало невозможным единое выступление партий рабочего класса. И это привело к большим жертвам после захвата фашистами власти. VII конгресс Коминтерна летом 1935 года произвел необходимую коррекцию в тактике коммунистического движения, провозгласил политику народного фронта. Однако в результате сталинских чисток сложились чрезвычайно трудные условия для антифашистской борьбы в международных масштабах. Это непосредственно затронуло и ту страну, которую Советский Союз поддерживал морально и оружием в борьбе с фашизмом. Даже в Испании Сталин преследовал левые группы, которые вели борьбу не на основе его директив. Он требовал ликвидации «троцкистов», анархистов и, разумеется, тех советских военных и политических советников, от которых давно решил избавиться. К ним, например, относился В. А. Антонов-Овсеенко, который в 1917 году командовал вооруженными отрядами, взявшими штурмом Зимний дворец, а в Испании был генеральным консулом в Барселоне. Характерно, что Сталин не выступал на VII конгрессе Коминтерна и о значении перемены его курса не произнес ни слова на XVIII съезде ВКП(б) в 1939 году.

При определении основных направлений советской политики в середине 30-х годов, разумеется, нужно было исходить из необходимости отражения германской экспансии, которая становилась очевидной. В основе советской политики лежала тогда доктрина коллективной безопасности в Европе, связанная с именем известного советского дипломата М. М. Литвинова. Он был сторонником союза с западными демократиями, их руководителей он не раз предупреждал, что только союз с Советским государством, пусть трудный для них по идеологическим причинам, а также совместные выступления могут остановить осуществление агрессивных планов фашистской Германии.