— Позор-скандал! — крикнул он. — Штаны кончились!

— Что? — холодея, переспросил Петухов. — Как кончились?

— Не рассчитали! — пояснил Гусааков. — До рекорда не хватает двух пар!

Когда у фокусника проваливается коронный номер, он идет на все.

— Снимай! — скомандовал Петухов своему заместителю и начал рвать с себя штаны. — Снимай, не жалей!

Секретарша ахнула и закрыла лицо руками. Но Петухов не обратил на неё внимания. Он величественно вышел из своих брюк, подошёл к окну и патрицианским жестом запахнулся в портьеру.

— Продолжаем! — сказал он секретарше. — Пишите: «Несмотря на все трудности, рекордный показатель в тысячу процентов был достигнут ровно за восемь часов…»

И снова Гусааков прервал его. Он возник, как привидение, в белом плаще, из-под которого торчали голые волосатые ноги, перехваченные под коленями пёстрыми резинками.

— Не хочет прекращать! — заявил он, растерянно стуча по хронометру. — Говорит: доглажу последнюю пару… А рекорд уже есть, и время кончилось! Я обсчитался — не хватало всего одной пары…

— Прекратить! — взвизгнул Петухов. — Я приказываю! Точность прежде всего, никакого очковтирательства!

Гребешкова силой оторвали от утюга и привели в зал. Он очень устал. Ноги подкашивались, в глазах мелькали какие-то ёлочки и полоски. Он рассеянно оглядел своего завёрнутого в портьеру директора и почему-то не удивился.

— Все! — утомлённо сказал он. — Можно раздавать! Только надо ещё одну!

Но Петухов перебил его:

— Не надо! Вы выполнили свой долг? Выдали тысячу процентов нормы? Хорошо это? Это прекрасно, товарищи!

— Но там… — попытался вставить Гребешков, указывая в сторону цеха, — там…

— Там, — торжественно подхватил Петухов, — сегодня родилась наша и ваша слава! Надо ли вам от неё отказываться?

— Нет… — начал было Гребешков.

— Вот и я думаю, что не надо! — подхватил Петухов. — Пусть ваша слава…

— Горит! — воскликнул Гребешков.

— Вот именно горит! — согласился Петухов и вдруг почувствовал, что пахнет палёным.

— Так я и знал! — горестно вскрикнул Семен Семенович.

Он вырвался из рук Гусаакова и бросился в цех.

Горячий утюг, от которого его оторвали, остался стоять на последних, сверхплановых брюках.

Пахло палёным. Это горели брюки Петухова.

Глава одиннадцатая

МИРАЖ

Быть может, случалось вам бывать на тех маленьких праздниках в небольших учреждениях, когда в скромном зале убираются столы и часть канцелярских стульев расставляется торжественным партером, а другая часть ставится против первой и, отделённая столом под красной скатертью, становится президиумом, и половина маленького учреждения садится в президиум, а вторая половина в партер. Быть может, любовались вы тогда задней стеной залика, по-праздничному украшенной всеми накопившимися в учреждении знаменами: от полотнищ с золотым шитьём «Лучшему предприятию промкооперации» до транспарантов с клеевой надписью «Добро пожаловать, дорогие родители!».

Именно так выглядел сейчас зал ожидания комбината бытового обслуживания.

Стол президиума был покрыт скатертью. Скатерть, в свою очередь, была покрыта пятнами. Пятна как бы свидетельствовали о том, что комбинат ставит интересы клиентуры выше своих собственных. На пятнах были художественно расставлены графины с водой, в том числе и пресловутый стеклянный налим.

Сотрудники комбината в праздничных костюмах, тщательно отутюженных в домашних условиях, заполняли зал. Среди них были гости: несколько представителей от клиентов в свежевычищенном платье; мятый фотограф, видимо, только ещё налаживающий связи с комбинатом; директор районного баино-прачечного треста, в который входил комбинат, и, наконец, Варвара Кузьминична в праздничном чёрном шуршащем платье.

Председательствующий Гусааков встал за торжественным столом, звонко огласил описок рекомендуемого президиума и, от радости забыв проголосовать, объявил:

— Прошу оглашенных товарищей занять места в президиуме!

Половина комбината поднялась и пересела то ту сторону стола.

Варвара Кузьминична в последний раз одёрнула на Гребешкове пиджак и, легонько подтолкнув мужа в сторону президиума, незаметно перекрестила спину.

Гребешков неумело протискался на место, оставленное ему между Петуховым и представителем треста.

Он не хотел приходить на это собрание. Но вчера вечером сам товарищ Петухов, испугавшись за судьбу комбинатского рекорда, приехал к нему домой и стал поднимать вопрос на принципиальную высоту.

— Не будем давать общих оценок! — говорил он. — Но вы лично своё дело сделали? Сделали. И товарищи ваши тоже. Какое же право вы имеете отнимать у своих товарищей честно заработанную ими славу?

Гребешков молчал.

— Подойдём с другой стороны, — предложил Петухов. — Должны мы объяснить общественности принципиальное значение вашего рекорда?

— Должны, — с неожиданной решительностью согласился Гребешков.

— Вот и я считаю, что должны! — радостно подтвердил Петухов, и вопрос был решён.

И вот сейчас Семен Семенович, сидя за столом президиума, тщательно пытался скрыть своё волнение.