Читаем СССР — Империя Добра полностью

Я НЕ СМОГУ даже близко к тому, что тогда было, описать те годы так, чтобы это, описание отвечало духу той эпохи. Очень сложно в двух-трёх абзацах или даже на двух-трёх страницах описать советские 50-е годы так, чтобы даже изначально, с рождения, несчастный обитатель двуглавой путинско-медведевской «Россиянии», знакомый с ощущением счастья лишь по наркотическому трансу, мог бы хоть как-то представить себе то ежедневное ощущение полноты жизни, которое испытывали граждане Советской Вселенной в начале 50-х годов XX века.

Та временная точка, с которой помню себя я, определена достаточно точно. Это весна 1954 года в Харькове, где мой отец учился в Харьковском институте инженеров железнодорожного транспорта. В день празднования Советской Украиной 300-летия воссоединения Украины с Россией мне было примерно два с половиной года. В Харькове, первой столице Советской Украины, в тот день на улицах играли оркестры, проходила массовая праздничная демонстрация, вечером гремел артиллерийский салют, и я это помню точно — детской памятью, а не по рассказам. Я помню ещё лишь восстанавливающийся символ нового Харькова — конструктивистское здание Госпрома на площади Дзержинского. Он был построен в 30-е годы по проекту братьев Весниных. Я помню густые клумбы анютиных глазок в парке Шевченко…

И уж тем более я помню более поздние 50-е годы. Владимир Путин, родившийся со мной день в день — 7 октября, однако на год позже, помнит почему-то «прелести» ленинградской улицы, ставшей, по его же словам, его «университетами», а мне помнится другое: школа, где каждый учебник был как дверь в то или иное знание; детские книги с прекрасными иллюстрациями Владимирского, Сутеева, Конашевича, Лебедева; спичечные коробки с наклейками: «Первая в мире атомная станция», «Шагающий экскаватор», «Первый в мире атомный ледокол „Ленин“», «Пассажирский самолёт „Ту-104“», а потом — «Первый искусственный спутник Земли», и почти сразу — второй, третий спутник, собака Лайка, первое живое существо, попавшее с Земли на орбиту искусственного спутника Земли…

Советская Вселенная жила тогда так человечно, как до этого не жило никогда и нигде ни одно реальное общество в мировой истории. Если объективно проанализировать период жизни СССР примерно с начала 50-х до конца 60-х годов, то, взяв любой социальный разрез, можно увидеть, что СССР тех лет был, безусловно, далёк от идеального, всесторонне развитого и справедливого общества, однако в то время СССР был единственным реально, а не в мечтаниях социалистов-утопистов существовавшим на планете организованным сообществом людей, достойным называться гуманистическим обществом, ориентированным на развитие человека и его способностей.

Единственным!

В СССР — когда он уже достаточно материально и духовно развился благодаря усилиям своих народов и ещё не начал духовно, а затем и материально деградировать в результате действий сил Мирового Зла, концентрация Добра, причём деятельного и влиятельного Добpa, была беспрецедентно большой по сравнению с любым другим предшествующим или последующим периодом в истории человечества.

Уже на излёте СССР, в конце 80-х годов, я случайно познакомился с доктором физико-математических наук, носившим фамилию, скажем, Иванов (забавно то, что его фамилия действительно была Иванов), и услышал от него очень поучительную историю…

Москвич, достаточно молодой физик Иванов был включён в состав советско-американской комиссии, которая в течение примерно месяца должна была работать в Ленинграде. Обе делегации жили в гостинице, а работа вскоре распределилась по подкомиссиям. Подкомиссия Иванова состояла из двух человек — его самого и американского коллеги, примерно одних с Ивановым лет. Иванов очень прилично знал английский, американец понимал русский и немного говорил, так что обходились они без переводчика и в ходе работы, как водится у нормальных людей, в известной мере сблизились.

Дело было летом, в Питере стояла жара, и Иванов, живя в номере один, спал неглиже, если не менее того… И в одно прекрасное утро был разбужен спозаранку настойчивым звонком в дверь номера. Открыв её, спросонку — чуть ли не в ночном «одеянии», Иванов узрел крайне возбуждённого американского коллегу, который тут же бросился его обнимать.