Читаем СССР — Империя Добра полностью

Со слов самого Кента понятно, что в первый раз он летел в русскую столицу не как друг. В тот момент он был если и не врагом СССР, то уж во всяком случае и не его доброжелателем. Но вся наносная антисоветская шелуха, которой сознание Кента, как и других его соотечественников, облепила буржуазная пропаганда, была быстро унесена свежим московским ветром. И об этом Кент тоже написал:

Каждый вечер нас водили в оперу, балет, в театр или кино. В залах было многолюдно. Никто из публики не выделялся настолько, чтобы его можно было назвать богатым или бедным…»

Записному «демократу» положено по прочтении этих строк процедить сквозь зубы что-то вроде того, что простодушный янки принял «потёмкинс…», пардон, «сталинско-бериевские» декорации за истину.

Ну, во-первых, вряд ли ради Кента и других зарубежных гостей специально готовили аудиторию театров и кино, и если бы уж готовили, то и одеть могли бы побогаче — коль уж пускать пыль в глаза, так пускать! Во-вторых, специально чистить к их приезду Москву тоже никто не стал бы…

В-третьих же, Кент перемещался по Москве свободно, что видно из следующего места его книги:

Конечно, несгибаемый записной «демократ» типа мадам Новодворской может и тут не сдаться и заявить, что оказавшийся весьма дружелюбным прохожий на самом деле был капитаном КГБ, неотступно следовавшим за Кентом в его ночных блужданиях.

Ну что ж, пусть даже и так (хотя это, конечно же, не так)! Но ведь Кенту в его полуночном походе не встретились не только милиционеры! Не попались ему навстречу ни хулиганы, ни «отморозки», ни наркоманы, ни бандиты и грабители, ни «ночные», несмотря на ночь, «бабочки», ни бомжующие «гастарбайтеры»…

А?

О Париже давно говорят как о «столице мира», но под «миром» здесь имеется в виду «свет», «бомонд», набитая деньгами элита, которая ещё со времён Людовика XIV взяла себе Париж и его моды за образец. А вот столица Страны Добра Москва в начале 50-х годов прочно становилась столицей такого мира, где идеалом был мир как синоним покоя, отсутствия войны и вражды.

Желание исключить войну из отношений государств было естественной политикой как для Страны Добра, так и для её лидеров, и прежде всего — Сталина. Если интеллектуальным политическим завещанием Сталина можно считать его гениальную, всё ещё не оцененную по её потенциалу работу «Экономические проблемы социализма», то последнюю публичную речь Сталина, произнесённую им на XIX съезде КПСС 14 октября 1952 года, можно считать его политическим духовным напутствием современникам и будущим поколениям.

И это политическое слово Сталина было прежде всего о мире. Уже в самом начале речи Сталин говорил о «борьбе против войны, борьбе за сохранение мира». И далее: