В окна следственной комнаты бился студеный ветер. Крупные, как гусиное перо, хлопья снега, кружась, беззвучно падали на землю.

16. На станции Волунпо

Что же все-таки случилось в Волунпо? Вразумительного ответа на этот вопрос никто из руководителей уезда и коммун, изучавших на совещании «съедобную химию», дать не смог. Участники совещания во главе с Тянь Чжэньшанем отправились на станцию.

Тянь Чжэньшань спрыгнул с машины у входа в станционное помещение, состоявшее из двух малюсеньких залов ожидания, и увидел, что повсюду: в тускло освещенных лампами залах, в харчевнях и чайных, где были уже погашены очаги, на платформе, открытой для пронизывающего, завывающего ветра, просто на снегу, толстым слоем покрывавшем обе стороны железнодорожного полотна, — всюду теснились коммунары в ожидании поезда. Закутанные в одеяла, укрывшись с головой простынями, свернувшись калачиком, они неподвижно сидели или лежали, будто насмерть скованные стужей. Запорошенные снегом фигуры людей были едва различимы в слабом свете фонарей.

— Куда собрались, земляки? — спросил Тянь Чжэньшань, останавливаясь возле порога одной из харчевен.

Люди молчали, думая про себя: «Действительно, куда? Кому это ведомо? Туда, наверно, где еще есть пища! Втиснемся в поезд, а там — будь что будет!»

— Из какой коммуны, земляки? — спросил он у входа в зал ожидания.

Все молчали. «Бежим побираться в чужие края. Зачем же теперь позорить знамя коммуны?»

Тянь крикнул:

— Товарищи коммунары, к вам приехали руководители уезда и коммун!

Толпа зашевелилась. У входа в маленькую харчевню из одеяла высунул голову Лю Шитоу; он сидел на перевернутой корзине. В человеке, стоявшем у входа в вокзал, он узнал секретаря укома партии Тянь Чжэньшаня и поспешно втянул голову обратно. Но тут кто-то раздвинул щелочку в одеяле, шепотом спросил:

— Лю Шитоу, ты?

Лю Шитоу снова высунулся из своего укрытия, посмотрел одним глазом и вздрогнул от испуга — он увидел Ян Вэньсю. Рука, придерживавшая угол одеяла, невольно разжалась, одеяло соскользнуло. Быстро вскочил на ноги, пробормотал:

— Я, товарищ Ян, я это!

Ян Вэньсю сердито оглядел его, усадил на корзину и накрыл одеялом.

«Мать моя родная! Что же теперь со мной будет?» Лю Шитоу сидел ни жив ни мертв, сердце гулко стучало в груди. Потом он услышал приближающиеся шаги. Нервы его напряглись.

— Кто это? — он узнал голос Тянь Чжэньшаня.

Ян Вэньсю сухо кашлянул и сказал:

— Не знаю.

Но тут Лю Шитоу не выдержал, подскочил, словно подброшенный пружиной.

— Лю Шитоу я!

— Значит, Лю Шитоу? — обратился секретарь укома к Ян Вэньсю. — Тот самый, из Люшугуая?

То, что секретарь уездного комитета партии величал его полным именем и даже помнил, из каких он мест, взволновало Лю. Он сбросил с головы одеяло:

— Товарищ секретарь! Мне стыдно позорить уезд, но с едой у нас взаправду трудновато. Пусть часть людей уедет, зато другим побольше достанется. Ежели все мы останемся дома, это… будет то же самое, когда два человека укрываются одним маленьким одеялом: первый потянет — второму холодно, второй потащит на себя — первый оголится. А пшеница нальется, вернемся мы, летнюю страду не пропустим.

Тянь Чжэньшань уже понял, в чем беда, но были нужны доказательства.

— Товарищ Лю Шитоу, вы ведь успешно занимались заменителями продуктов питания?

— Виноват, товарищ секретарь! — Он решил, что Тянь уже знает всю правду насчет заменителей, и растерянно ответил: — Прожил я на свете сорок лет, но в тот раз соврал впервые в жизни. Ложью желудок не обманешь. Но боялся я: не сделаем продукты из заменителей — снова обвинят в правом уклоне.

Тянь Чжэньшаню больно было это услышать. Ведь не далее как сегодня днем, на совещании, они тщательно все подсчитали и получили потрясающее цифры: запасы рассады батата и початковых листьев в уезде эквивалентны тридцати миллионам цзиней зерна!

Издали донесся паровозный гудок. Тянь Чжэньшаню показалось, что задрожала земля, а с ней зашатались и все те решения, которые он принимал в течение двух последних лет. Все эти якобы точные, выверенные до тысячных долей показатели роста производства, почти каждый день поступавшие к нему под аккомпанемент гонгов и барабанов, победные сводки, хвалебные донесения, в которых всегда говорилось о девяти пальцах, знаменующих успехи, и одном, указывающем на недостатки, — все это зашаталось на этой забитой беженцами-коммунарами маленькой станции и лопнуло как мыльный пузырь.

Он снял с шеи Лю Шитоу рупор, встал на перевернутую корзину и заговорил:

— Товарищи коммунары! Я секретарь уездного комитета партии Тянь Чжэньшань. Это все моя вина. Я виноват в том, что оторвался от вас, виноват, что вот теперь приходится вам уходить на чужбину от голода с парой корзин да коромыслом. — Голос секретаря сорвался. Он взял у какого-то седобородого старика рваную котомку, поднял ее над головой. — Я прошу вас вернуться домой. А эту котомку я захвачу с собой, повешу по дворе укома, чтобы она всегда была на виду, напоминала нам о весеннем голоде.