Читаем Спустя пять лет полностью

– Ваше Величество! – от избытка чувств Ней чуть не вскочил, в последний момент вспомнив, что этикет не предполагает таких ярких проявлений эмоций; однако и взгляд его, и выражение лица красноречиво отражали всю глубину его радости.

– Вот и прекрасно! – хлопнул ладонями по столу король-консорт. – Тогда собирайтесь, после обеда мои люди будут ждать вас в министерстве, до начала семестра всего два месяца, так что стоит поспешить! Дорогая? – закончив с речью, он, не дожидаясь ответа, вскочил со стула и подал руку супруге.

Ошеломлённо моргающий от такого скорого решения своей судьбы Ней услыхал, что королева едва слышно с укоризной воскликнула: «Рэн!»

– Позвольте нас простить, дела не терпят отлагательств! – никак не отреагировал на её укор король и благополучно утащил её с собою куда-то в дворцовые дали.

– Рэн! – воскликнула королева уже в голос, когда они вышли. – Что ты творишь!..

Она раздражённо и с опаской обернулась на прикрытые слугами двери, за которыми её дочь осталась наедине с этим нахальным мальчишкой.

Король возвёл глаза к потолку.

– Будь великодушна, – мягко попросил он супругу. – Они видятся в последний раз в жизни.

Королева поморщилась, но больше ничего не сказала. На душе ей было смутно тревожно: на краю сознания скреблась паршивая мыслишка, что она была в этой ситуации слишком сурова.

«Нет, в самом деле, – постаралась вернуть себе уверенность королева, – не могла же я поощрить это безумие? Лея всё-таки принцесса королевского дома Райанци!»

Хотя упомянутый ею аргумент играл, безусловно, важную роль, совесть ей успокоить так и не удалось, и она себе пообещала, что впредь будет особенно внимательна к дочери и всячески постарается загладить перед ней свою нынешнюю строгость.

…предоставленные сами себе дети, вопреки опасениям королевы, не целовались.

Они прощались; безмолвно, держась за руки, просто глядя друг другу в глаза и пытаясь запомнить друг друга.

Сердце Леи сжималась тревогой; она была уверена, что отец только для того и задумал всю эту интригу с обучением, чтобы их разлучить. Она бы даже воспротивилась этой идее – если бы не то неподдельное счастье, которым засветились глаза Нея, когда тот понял, что сможет учиться в лучшем университете мира. Отец, как всегда, всё просчитал, и предложил вариант, от которого они оба не смогли бы отказаться.

«Он просчитал всё, – упрямо подумала Лея, – кроме наших чувств».

Она была совершенно уверена, что пять лет ничего не изменят ни для неё, ни для него.

– Я буду тебя ждать, – твёрдо и спокойно пообещала она.

– Я приеду, как только закончу учиться, – незамедлительно отозвался он с той же твёрдостью.

Ей хотелось как-то закрепить эти высокие обещания.

Она забрала у него свои руки и сняла с себя крестик.

– Обменяемся? – предложила она ему.

Он покраснел.

– Мой тебе не подойдёт, – неловко ответил он, глядя на её ладошку, на которой лежал изящный золотой крестик тонкой работы, опутанный столь же изящной золотой цепочкой.

Крестик Нея был простой, из меди, и висел у него на шее на простой верёвочке. Не то, что может подойти принцессе – с придворными нарядами эта верёвочка смотрелась бы ужасно неуместно.

– Как мне может не подойти твой крест? – горячо возразила она, вглядываясь ему в глаза. – Носить его будет для меня честью!

Ней вздохнул и согласно снял свой крестик тоже.

Принимая его из его рук, она строго заявила:

– Пред лицом Господа клянусь быть верной тебе, как своему будущему мужу.

Она поцеловала крест и надела его на себя; в её движениях чувствовались торжественность и благоговение.

– Пред лицом Господа клянусь быть верным тебе, как своей будущей жене, – с глубоким чувством повторил её слова Ней, поцеловал её крест и надел на себя.

Они оба полагали, что браки совершаются на небесах, и что их брак теперь совершился.

Эти пять лет пролетели для Нея необыкновенно быстро.

Сперва он исступлённо принялся учить анжельский – преподавание в Кармидере велось именно на этом языке, а Ней совсем его не знал, и ему было нужно до начала учёбы овладеть им на высоком уровне.

– В смысле – не знает анжельского?! – с глубоким потрясением переспросил король-консорт, когда его люди донесли, что парень всё свободное время зубрит язык.

Король сам родился и вырос в Анджелии, и в своё время ему самому пришлось учить райанский язык в катастрофически сжатые сроки. Однако анжельский-то был самым сложным из языков, и решительно не представлялось возможным, чтобы даже самый усидчивый и талантливый ученик сумел бы овладеть им за два месяца на таком уровне, чтобы слушать университетские лекции.

– Ну, значит, не одолеет и первую сессию, – с некоторой даже досадой резюмировал король.

Мальчишку ему было жалко, и он и впрямь был готов поспособствовать его образованию; но про своё незнание анжельского ему следовало сказать сразу.

Впрочем, провал парня так или иначе решал проблему, и король только постановил помочь ему пристроиться где-то в Анджелии после того, как его выгонят из университета.