– Позволяю, позволяю, – ответил Карризи, в котором еще кипела злоба из-за сорванной пресс-конференции. – За такого человека, как вы, в Америке не дадут ни цента. Там вам пришлось бы просить милостыню. Вот так. – И он протянул руку ладонью вверх чуть ли не под нос Каннито.

Шеф отдела «Зет» побагровел.

– Да вы сами не знаете, что несете! – заорал он. – Это вы в нас нуждаетесь. Без нас ни черта не выйдет, вбейте это себе в башку. Поэтому такая наглость просто смешна! – И, направив палец в сторону Терразини, продолжал: – А что касается вас, адвокат, не надейтесь, что вам удастся выкрутиться, памятуя наши хорошие отношения в прошлом. С вами мы тоже еще посчитаемся.

Карризи сделал попытку продолжить разговор в более «покойном тоне:

– Ну к чему говорить о счетах? Это еще надо посмотреть, кто кому должен… – Но не сдержавшись, отставил стул, вскочил и, выпрямившись во весь рост, заорал – Мы никому не позволим садиться нам на. голову! Тем более таким мелким паразитам, как вы! Захребетники! Пиявки!

Лицо Каннито исказилось от ярости. Он кинулся на американца.

– Я убью его! – закричал он на грани истерики. И вдруг, зашатавшись, повалился ничком на стол.

* * *

В своей новой квартире Ольга опустила в кастрюлю спагетти – порцию на двоих. Она была весела, в пестром передничке, с вилкой в руке.

– Я немножко опоздала, – рассказывала она накрывавшему на стол Каттани, – и пропустила начало представления. Но клянусь тебе, что еще никогда в жизни не видела такой яростной ссоры. Каннито на моих глазах рухнул на стол. А у Терразини лицо было белое как полотно.

Скрывая под улыбкой свой горячий интерес, Каттани спросил:

– А что остальные?

Ольга извлекла из кастрюли макаронину, попробовала и, решив, что она еще твердая, накрыла снова кастрюлю крышкой. Не оборачиваясь, сказала:

– Терразини, как обычно, был хладнокровнее всех. Почти бесстрастен. Сорби не хотелось обострять отношения. Он в конце пытался предложить компромисс, но Карризи не желал даже слушать. Этот американец решительно не хочет иметь с ними дело.

Каттани шарил в одном из ящиков.

– Извини, не найду вилок и ножей.

– Да вот они. С другой стороны.

– Да, да, вижу… Так я не понял, что же случилось с Каннито.

– Это было очень печальное зрелище, – сказала Ольга, выкладывая в дуршлаг готовые спагетти. – Он задыхался, можно было подумать, что умирает. Потом заперся в ванной, а через пять минут вышел как ни в чем не бывало.

Каттани рассмеялся.

– Я даже подумала, уж не нюхает ли он порошочек.

– Кто знает, вполне может быть… Ну как, спагетти готовы?

– Несу. Я приготовила к ним сицилийский соус с баклажанами. Надеюсь, тебе понравится..

– Еще бы! – отозвался Каттани, усаживаясь за стол. – Такой аромат, что кружится голова. Я первый раз вижу тебя в роли поварихи. Я даже представить себе не мог тебя у плиты. Но вроде неплохо получается!

Она его погладила по щеке.

– Каждая женщина испытывает это странное желание вкусно накормить своего любимого.

Он потянулся к руке Ольги и поцеловал ей кончики пальцев.

– Ты потрясающая женщина, – проговорил Каттани. Потом, намотав спагетти на вилку, вернулся к прежней теме. – Ну так чем же закончилось это совещание боссов?

– Чуть ли нерукопашной. Американец орал на Каннито и Лаудео, называл их шантажистами и угрожал донести на них.

– А они?

– Ничего. Молчали, ни слова в ответ. Тогда Карризи прогнал их, выкрикивая им вслед ругательства.

– Забавно, – сказал Каттани. И, сделав глоток вина, продолжал: – Однако не понимаю, как они могли дойти до такой грубой ссоры?

– А я понимаю, – ответила Ольга. – Подумай сам: Лаудео и Каннито требуют уплаты им пятнадцати процентов с общей суммы сделки. А Карризи не желает давать ни лиры.

<p>Контрнаступление</p>

По Аппиевой дороге, фырча и отдуваясь, как допотопный паровоз, трюхала старенькая «Джульетта». Миновала могилу Цецилии Метёллы, проехала еще несколько километров и свернула направо. Показался большой пустырь, заваленный горами железного лома. Автомобили, сплющившиеся под тяжестью других наваленных на них машин, куски листового железа, кучи болтов, ржавых деталей. Кладбище машин.

«Джульетта» зачихала, последний раз вздрогнула и остановилась перед двумя столбами с грубо сколоченной калиткой – входом на свалку. Из машины вышел мужчина лет сорока, полноватый, с вьющейся шевелюрой. Вид у него был такой же потрепанный, как и у его пиджака.

За калиткой, заливаясь яростным лаем, носились две огромные немецкие овчарки. Раздался свист, и из-за кучи лома показался старичок в выцветшей каскетке с большим козырьком.

– Тихо вы! – пронзительным голосом прикрикнул старичок на собак. – Тихо! – Прищурил водянистые глазки, чтобы лучше рассмотреть посетителя. Тот, чуть осмелев, сделал несколько шагов вперед.

– Черт возьми! – воскликнул приехавший на «Джульетте». – Вот это псы, настоящие звери!

– Да нет, – ответил старик. – Они такие свирепые только к незнакомым. А когда познакомятся – это сущие овечки! – И засмеялся, обнажая беззубые десны. Он был такой худой, что брюки, полощущиеся, как паруса на ветру, казалось, движутся сами собой.