Читаем Спасти Смоленск полностью

– Мушкет немецкий али французский – дорогушшые, собаки такие, по три-четыре ефимка. Это, почитай, два рубля долой. Нашенский, если с Устюжны – пятьдесят копеек, но его только дурак берёт. Железо худое, разорвёт после пятого выстрела. Ну, после десятого. Тульские получше, так это рупь. А порох со свинцом? Тут, почитай, не служба, а разорение сплошное. Вот у нас и принято, ежели ты не на войне, не в карауле, то можно своими делами заняться. У нас так: кто мастерит чего, кто торговлю мелкую держит. Ну, а мы с шурином бани держали.

Про публичные бани на Руси майор тоже когда-то что-то слышал. А, вспомнил откуда! Из «Капитанской дочки»! Там говорилось, что некий капрал подрался с бабой из-за шайки горячей воды.

Помнится, в классе долго ржали, а учительница литературы объяснила, что раньше бани были общими для мужчин и женщин.

– Подожди-ка, боярин! – поднял руку стрелец. – Вон ляшский разъезд.

От греха подальше присели, провожая взглядом пятерых всадников. Если смотреть со стороны, так и не скажешь, что ляхи. Ни крыльев за спиной, ни жёлтых кунтушей. Встреть таких в городе – самые обычные русские мужики.

– «Тушинцы» это, – сообщил стрелец. – Как князь Скопин осаду с Москвы снял, толпами к Сигизмунду побежали. Он им серебром обещал платить.

– Платит?

– Да кто его знает? Может, платит, а может, и нет.

Всадники замешкались. Вроде, кому-то из «тушинцев» понадобилось сходить по нужде. К счастью, свои дела он делал на приличном расстоянии от двух разведчиков. Даже в их сторону не глядел, хотя считается, что людям свойственно чувствовать на себе чужой взгляд.

– Онфим, а ты как в Москве оказался? – вполголоса спросил Морошкин стрельца.

– Да как все, – пожал тот плечами. – Когда государь наш, ныне покойный, через Смоленск шёл, мы с ним на Москву и пошли.

– Какой государь? – не понял майор.

– Известно какой – Дмитрий Иоаннович.

– Лжедмитрий?

Морошкин спросил без всякой задней мысли, но стрелец обиделся.

– Ты, боярин, в Сербии своей государей лай, а наших не трожь! Не знаю, отчего Васька Шуйский его Лжедмитрием да Гришкой Отрепьевым обзывал, а для нас он и был, и есть – царь Дмитрий.

Стрелец до того разошёлся, что едва не вскочил и не заорал. Ещё бы чуть-чуть – и драться бы полез.

Андрей едва успел перехватить Онфима, надавить ему на плечо, а потом ткнуть носом в землю.

– Тихо, дурень! – прошипел майор.

Жданов слегка побрыкался, но, поняв, что от хватки сербского воина ему не избавиться, притих.

Дождавшись, когда разъезд тронется с места, майор отпустил стрельца.

– Извини, если я государя твоего обидел, – повинился Морошкин перед стрельцом, но тут же подпустил чуточку металла в голос. – В следующий раз голову оторву, если рядом с поляками голос подашь! Все разборки потом. Понял?

– Понял, – хмыкнул стрелец, выбирая из бороды траву.

– Не сердись, Онфим, – ещё раз повинился Андрей. – Мы ж люди чужие тут. Сказали – был-де такой Дмитрий Самозванец, а нам-то откуда знать? Вот ты сам как считаешь?

– Дык а чё тут считать-то? – хмыкнул стрелец. – Я, государя Димитрия как тебя видел. Ликом светел, чист. Истинный царь. Худо только, что ляхов к себе приблизил. А кого ему приближать-то было, ежели свои, русские, в Угличе его убить пытались? Это мы щас задним умом крепки, а тогда орали – мол, царь католиком стал, в ляхи подался! А Васька-то царь что потом баял? Мол, не Дмитрий-царевич он, а Гришка Отрепьев! Да ведь Гришку-то на Москве хорошо знали! Он у бояр Романовых служил комнатным дворянином. И лет ему было уже изрядно – не то тридцать пять, не то сорок. И матушка евонная – старица Марфа сына признала. Вот ты, серб, скажи-ка лучше, на хрена тебе Васька Шуйский? Ты ж со товарищами своими за Шуйского стоишь.

– Я не за Шуйского стою. Я за порядок стою. Хочу, чтобы на Руси порядок был. А это значит, чтобы царь был один, и чтобы царей не меняли, как бельё исподнее. Ты уверен, что если Шуйского скинуть, да кого-то другого на престол возвести, то лучше будет?

– Не знаю, боярин. Мне бы для начала со Смоленска осаду снять. У меня ж там дом, семья.

– И бани общественные.

– Нету у меня нонче бань, – спал с лица стрелец. – Сожгли мои бани.

Спрашивать, кто сжёг бани у Онфима, было глупо. Но, к своему удивлению, майор услышал:

– Думаешь, ляхи? А вот и нет, боярин. Ни при чём здесь ляхи. Бани-то мои по приказу Шеина сожгли. Меня на Смоленске не было, да и что б я поделать смог? Бани, они за городской стеной были.

Морошкин поначалу изумился, но вспомнил, что в случае осад защитники жгли пригород, чтобы противник не смог воспользоваться строениями. Сказал с сожалением:

– Война…

– Война, – со злостью повторил стрелец. – Бани я, конечно, отстрою, им два рубля цена, а кто мне убытки возвернёт? Это ж, почитай, за кажный божий год двадцать рублёв набегало! Пущай на двоих с шурином, так всё одно – по десять рублёв в год. Да чё там, с одних только блудских чуланов по два рубля.

– Каких чуланов? – не понял майор.