Читаем Спасти огонь полностью

На генеральную репетицию я привела своих детей. Хотела видеть, как они отреагируют на мою работу. Понять, выдержат ли в свои девять, семь и шесть лет полуторачасовой балет без театрального освещения, без ярких костюмов и спецэффектов. Подвергнуть их чистой хореографии. Танцуя, я не спускала с них глаз. Им, кажется, вовсе не было скучно, они смотрели как завороженные. Только Даниела иногда отвлекалась. В финале все трое захлопали. Я спросила, что они думают о танце. Клаудия сказала — «интересный», Мариано — «красивый», а Даниела — «смешной». Наивно было полагать, что я услышу от них объективную оценку. Больше всего их заинтересовало количество татуировок у танцовщиков и танцовщиц. Во времена моего отца наколки были только у моряков и зэков. Почему они вошли в моду у обеспеченной молодежи? Хулиан имел соображения на этот счет: «Средний и высший класс живут сегодня в такой безопасности, их существование так всесторонне контролируется, что у них не бывает шрамов. Вместо шрамов они наносят татуировки. По той же причине новая одежда, которую они покупают, похожа на рванину, искусственно состарена, как будто в ней годами тяжело трудились. Этим поколениям не хватает ран, ударов, улицы». И ведь он был прав. Все эти драные, заплатанные вещи с фальшивыми пятнами масла или краски. Шмотки механиков и работяг в гардеробе ухоженных молодых людей, которых у дверей дожидается шофер и которых пускают в самые эксклюзивные заведения. Шрамы от несуществующих ран на коже и ткани.

Альберто съездил в тюрьму за неделю до спектакля вместе с техническим персоналом, чтобы определить, как расставить свет и декорации. Работа осложнилась тем, что им не разрешили пронести внутрь инструменты. Как они ни старались убедить охрану, что у них специальное оборудование, пришлось довольствоваться теми приспособлениями, что им выдали в тюрьме, довольно примитивными и ржавыми. Мне не терпелось узнать, какое у Альберто осталось впечатление от поездки. «Сильное, — сказал он. — Как побывать на другой планете». Я спросила, было ли ему страшно за свою неприкосновенность. «Да пес с ней, с неприкосновенностью, мне было страшно за мой рассудок». В особенности его поразили взгляды заключенных: «Они изучают тебя в упор. Следят. И не догадаешься, о чем они думают. Большинство выглядят как побитые псы, но смотришь на них и даже не сомневаешься, что они способны в два счета выгрызть тебе внутренности».

Пять раз в неделю, с понедельника по пятницу, ты заставлял нас проплывать три километра. Хосе Куаутемоку едва исполнилось десять лет, мне было тринадцать. Ты записал нас в школу плавания при Олимпийском бассейне и потребовал от тренеров строго следить за выполнением твоего норматива: три километра. Ты хоть представляешь, что значит для ребенка изо дня в день шестьдесят раз подряд проплывать бассейн? Вместо того, чтобы играть с друзьями на улице, мы блюли твой спартанский режим. «Не хочу, чтобы у вас оставались силы думать о дурных привычках». О каких дурных привычках? Мы были маленькие. О чем ты вообще толковал? «Самые высокие жизненные идеалы, — разглагольствовал ты, — выковываются ежедневной дисциплиной».