Читаем Спартанцы Гитлера полностью

Гитлеровская аграрная романтика составляет весьма существенный элемент отличия нацистской тоталитарной системы от советской; как указывал Буллок: если Сталин видел в крестьянине-кулаке главное препятствие для осуществления программы модернизации сельского хозяйства, то Гитлер провозгласил крестьянство «вечно живым источником мощи немецкой нации»^{571}. В «Майн кампф» Гитлер писал, что «огромные возможности и перспективы, открывающиеся перед нацией при условии сохранения здорового крестьянского сословия, до сих пор не получали должной оценки. Многие наши нынешние проблемы являются следствиями нездоровых взаимоотношений между городским и сельских населением. Прочная и устойчивая прослойка мелких и средних крестьянских хозяев является лучшим противоядием против социальной напряженности и конфликтов»^{572}. Символично и показательно, что каждое 1 октября на горе Бюкельберг празднование «Дня немецкого крестьянина» проводилось столь же торжественно и с такой же помпой, как и 1 мая.

«Почвенничество» в условиях нацистской Германии было естественной реакцией теряющего ориентиры и доверие к себе самому в кризисные времена самого некогда значимого и широкого крестьянского слоя^{573}. Дарре обосновывал необходимость санации сельского хозяйства не столько с экономической, сколько с духовной и расовой точки зрения; эта санация была для нацистов главной предпосылкой для того, чтобы вернуть немецкому народу выдающиеся расовые качества, которые были растеряны под влиянием индустриализации. Компоненты расовой теории в крестьянской политике также не являются специфически нацистским явлением, — они становятся заметными в крестьянской идеологии с конца XIX в. и связаны с именами Георга Ханзена и Отто Аммона. Конъюнктура для теории «крови и почвы» в конце 20-х гг. XX в. в Германии объясняется последствиями кризиса 1929 г., после которого особенно интенсивно шел процесс обнищания и деклассирования среднего класса. Крестьяне мечтали о якобы стабильном и свободном мире доиндустриального общества; это настроение было точно уловлено нацистами. Таким образом, крестьяне стали не только интегральной составляющей расовой концепции нацизма, но им выпала центральная роль в нацистской идеологии и социальной политике: настойчиво пропагандировалось ношение национальной одежды, домашнее ткачество для женщин, а также строительство крестьянских домов с традиционной крестьянской планировкой, обстановкой и мебелью^{574}. Для женщин были созданы ткацкие и прядильные курсы, модельеры разрабатывали народную одежду, на ежегодном крестьянском празднике урожая устраивались соответствующие выставки и демонстрации крестьянских нарядов. По радио регулярно шли передачи, посвященные народным обычаям.

Вследствие этого нацисты и до 1930 г. имели довольно сильные позиции как во всевозможных крестьянских ассоциациях, представлявших интересы крестьян, так и собственно на селе: в сельских округах Шлезвиг-Гольштейна с 1928 по 1930 гг. число крестьянских голосов за гитлеровцев увеличилось в 7 раз — с 5 до 35%, в целом в сельских округах, где ощущение кризиса было наиболее острым, на выборах 1930 г. нацисты в среднем получали около 40% голосов, а в некоторых — более 50%^{575}. Дело в том, что нацисты точно уловили настроения в крестьянской среде: крестьяне относительно благополучно пережили инфляцию, но падение цен на сельскохозяйственную продукцию и удорожание кредита чрезвычайно осложнило им жизнь; за долги порой можно было лишиться дома и земли.

Многим немцам это казалось совершенно недопустимым, и нацисты, пожалуй, ярче всех сформулировали политические требования, восходящие к отказу от экономических выгод или экономических закономерностей в пользу сохранения высоких моральных ценностей и устоев «святого» крестьянского труда, быта и культуры. Такое своеобразное «почвенничество» даже и вне нацистского движения имело элементы расизма, на которые первоначально не обращали особого внимания. В 1920 г. Нобелевскую премию по литературе получил норвежский писатель Кнут Гамсун (1859–1952). В романе «Соки жизни» (1917 г.) он воспел труд земледельца; это произведение стало гимном крестьянской жизни и одновременно радикальной критикой городской цивилизации. Успех романа был выражением общего кризиса того времени, откликом на ностальгические воспоминания о доиндустриальном обществе, протестом против интеллектуализма и механистического рационализма.