Т.: На словах можно сколько угодно строить идеальные миры. Я, знаешь, и без того работаю на пределе, чтобы вдобавок заботиться еще и о ментальном совершенствовании коллектива. Как бы цинично это ни звучало. Я и сам, если меньше стану потворствовать своим простейшим чувствам и привязанностям, просто не смогу работать в таком напряжении. У меня есть заместитель. Он часто говорит не то, что следовало бы, и мне впору понизить его – но тогда он точно уволится, а без его умения разрядить обстановку одной-двумя меткими фразами мне точно станет труднее работать. Если однажды я потерплю фиаско, не сумев превозмочь самые простые черты своей личности, у меня не будет претензий к самому себе: я действительно сделал все возможное, чтобы выпестовать из себя дальновидного менеджера.

А.: Все‑таки не останавливайся на достигнутом.

Т.: Нет, я стану внимательнее к своим сотрудникам. Думаю, проведу несколько опросов, чтобы лучше понимать их настроения. А ты продолжай пока малевать. Смотрю, тебе еще нужно постараться, чтобы завершить работу. Мне пора идти. Если успешно пройдешь испытание, еще не раз увидимся.

Тимофей ушел. Андрей снова притронулся к пока своему творению.

<p>3</p>

В последующие дни его мало что отвлекало от работы. Только на четвертый день, вечером, с первого этажа стал доноситься шум: там собралась большая группа людей, чтобы отметить некое важное событие в жизни владельцев особняка. У Андрея не было настроения прислушиваться к их разговорам, не возникало и желания взглянуть на происходящее. Его лишь занимал резкий контраст между буйством жизни, которое развернулось на первом этаже, и образцовой безмятежностью, в условиях которой он творил. Андрей невольно стал сопоставлять этот контраст с контрастом между своей прошлой и новой жизнью. Имевшие мало общего между собой, две эти жизни составляли биографию все‑таки одного человека, как в стенах одного дома помещались два действа, кардинально друг на друга не похожие. Но если образы прошлой жизни постепенно тускнели в сознании Андрея, происходящее этажом ниже было неотделимой частью реальности. Или даже, как это понимал сам Андрей, знаковой частью актуальной реальности. Знаковой, поскольку с определенных пор сумма всех явлений человеческого мира начала представляться ему в виде сплошного неразборчивого шума. Однажды он задумался: вообще‑то все происходящее в природе можно интерпретировать как шум. Но если называть шумом жизнь мира за пределами человеческой цивилизации казалось естественным, называть шумом жизнь самой человеческой цивилизации было сродни вынесению ей уничижительной оценки. Только как бы Андрей ни оценивал сейчас что‑либо, это никак эмоционально не было окрашено. Лишь беспристрастный анализ помогал соорудить впечатление, что он сам стоит вне общего шума. И одновременно может различать основные принципы его создания.

Оглядываясь на характер целого мира, Андрей выделял тенденции современности. Одной из самых важных он полагал ту, что в совокупном шуме цивилизации все бóльшую роль начинали играть его мелкие детали: среди событий целого мирового сообщества – явления масштаба единичных личностей, семейств, небольших компаний. Такое положение вещей стало возможным благодаря стремительному развитию средств коммуникации, обретению ими глобального размаха. Теперь любые частности из жизни случайных людей имели намного больше шансов отпечататься во всеобщем сознании, если частности эти были способны забавлять, пугать, будоражить или действовать каким‑либо иным характерным способом. Все меньше разные структуры, берущие на себя ответственность за массовое распространение информации, были способны диктовать обществу, что важно, а что нет, все больше ранжированием информации по актуальности занимались сами ее потребители. Шум от этого становился только беспорядочнее, зато начинал приходить в большее соответствие со смысловым шумом, совокупно звучащим в головах всех жителей планеты. В миниатюре этот процесс повторялся на первом этаже: по всем признакам с произнесением новых тостов акцент разговоров сильнее смещался с общих тем на частные.