– Раскайтесь вы, я бы простил… А вы вот как…

– Умоляю вас, остановитесь! – перебил его Сиротинин, бледнея. – Это страшная, ужасная ошибка, и вы пожалеете…

Иван Корнильевич стоял смущенный, то краснея, то бледнея.

– Посмотри на этого несчастного! – крикнул ему отец. – И он еще отпирается… Какая наглость!

– Но скажите, ради Бога, на каком основании…

– А! Вам нужно основание! Извольте! Разве не давал вам Иван ключ от кассы? Говори, Иван, давал?

– Давал! – нетвердо ответил тот.

– О, моя мама!.. Бедная мама!.. – зарыдал Дмитрий Павлович и пошатнулся.

Агент ему подставил стул. Он тяжело опустился на него, уронил на руки голову, продолжая оглушать рыданьями кабинет.

У Ивана Корнильевича сердце кровью обливалось от жалости, но слова графа Стоцкого и мысль об Елизавете Петровне пересилили эту жалость.

– Отец, сжалься над ним… – мог только выговорить он.

– Довольно! – крикнул Корнилий Потапович, который не мог выносить слез.

– Вы меня обманули, но я заслуги помню, – судить вас не будут, но и служить вы у меня не останетесь. Подпишите обязательство в том, что вы обеспечиваете меня всем вашим имуществом и уходите.

При этих словах Дмитрий Павлович вскочил со стула.

– Что?.. – крикнул он надорванным голосом. – Не судить, как же не судить, а просто подписать свой позорный приговор?.. Нет, пусть судят…

– Вы рассчитываете разжалобить присяжных, как разжалобили почтенного хозяина? – заметил агент.

Сиротинин смерил его гордым взглядом.

– Я рассчитываю на свою невиновность… – заметил он.

– Как же прикажете? – спросил полицейский чиновник, уже оканчивавший составление акта.

– Если он не хочет милости, так пусть с ним поступят по закону.

Сиротинин, шатаясь, отправился было к двери.

– Постойте, постойте! – крикнул ему вдогонку агент. – Вы останетесь здесь и отправитесь с нами… Вы арестованы…

– О, мама, моя бедная мама! – прошептал он, снова возвращаясь к стулу и грузно опускаясь на него.

Акт был составлен и подписан.

– Вы позволите, – обратился Дмитрий Павлович к полицейскому чиновнику, – написать несколько строк моей матери и послать с посыльным?

– Только с тем, чтобы вы дали мне прочесть написанное.

– Извольте, тут нет секрета, – отвечал Сиротинин.

– Секрета не может быть для правосудия, – важно заметил чиновник.

Дмитрий Павлович взял лист бумаги и написал:

«Дорогая мама!

Я арестован по обвинению в растрате. Нужно ли говорить тебе, что я невинен.

Твой сын Дмитрий».

Дав прочесть эти строки полицейскому чиновнику, он запечатал в конверт и попросил отправить с посыльным.

Просьба его была исполнена.

– Теперь едем, – заявил агент.

Оба чиновника и бывший кассир конторы удалились из кабинета.

– Какая закоснелость! – воскликнул с неподдельным негодованием граф Сигизмунд Владиславович. – Не правда ли, Иван Корнильевич?

– Да, – через силу протянул он.

– Если бы вы не шепнули мне внимательно вглядеться в его лицо, я бы и не заметил, что он смущен, – сказал Корнилий Потапович.

– Я сразу увидал, что это его дело. Мне достаточно было взглянуть на выражение его лица, – авторитетно произнес граф Стоцкий.

– Но почему же он не пожелал выдать обязательство?.. Если он виноват?.. – с некоторым сомнением спросил старик Алфимов.

– У этих мошенников при настоящем состоянии правосудия всегда есть надежда выйти из суда оправданным двенадцатью добрыми людьми, – заметил Сигизмунд Владиславович.

– Ужасное время мы переживаем… Никому нельзя оказать никакого доверия… Впрочем, и ты, Иван, виноват… Зачем тебе надо было давать ему ключ. Это все из-за того, что ты пропадаешь по ночам и не можешь вставать рано. Виноват и очень виноват… Не клади плохо, не вводи вора в грех. Знаешь, чай, пословицу… Следовало бы отнести эту растрату на твой счет.

– Я готов принять на себя, – почти обрадовался Иван Корнильевич.

– Погоди, что скажет следствие и суд, быть может, он не успел растратить и мы потеряли только часть, тогда мы разделим убыток пополам, – заметил Корнилий Потапович. – А теперь потрудись сам идти в кассу… Будем продолжать проверку.

XXII

Тюрьма

В этот же вечер состоялся формальный арест кассира банкирской конторы «Алфимова с сыном», Дмитрия Павловича Сиротинина, и он был препровожден в дом предварительного заключения.

Что тюрьма страшна, под каким бы названием она не являлась, и что в ней должно быть хуже, чем на воле, знает всякий, переступающий ее порог.

Действительно, первый шаг в тюрьму производит на свежего человека ужасающее впечатление, какой бы он ни был и за что бы ни попал в тюрьму.

Вся эта тюремная обстановка его охватывает ужасом.

Когда раздается звук запираемой двери одиночной камеры, человек чувствует себя первую минуту заживо погребенным.

Если он виновен, то вскоре после того, как это впечатление проходит, на человека находит не раскаяние, а озлобление к тем, кто имел силу и возможность его запереть.

Первая мысль заключенного всегда о свободе.