Читаем Советский Пушкин полностью

Сто лет прошло после смерти Пушкина, — срок в арифметическом выражении относительно небольшой. Народы Запада и Востока отмечали юбилеи великих поэтов, живших в гораздо более отдаленных веках. Но за эти сто лет мир перевернулся; современники Пушкина, если б они могли перенестись в Советскую Россию, почувствовали бы себя не в иной эпохе, а в иной вселенной. По радикальности происшедших перемен столетие после Пушкина длиннее многих столетий до Пушкина. Между человеком петровской и даже допетровской эпохи и современником Пушкина не была нарушена понятная и не диалектическому разуму преемственность времен. Во главе страны по-прежнему стояла самодержавная власть, исконные дворянские поместья находились на тех же местах, иногда во владении тех же родов. Мужик был по-прежнему рабом; его жизнь не была самоцелью, а только средством к беспечальной и беструдовой жизни господ. Между нами же и Пушкиным лег Октябрьский рубеж, а Пушкин для нас все еще не просто огромная историческая величина, не только создатель русского литературного языка, при помощи которого мы еще и сегодня выражаем идеи обновленной социализмом страны, а живой собеседник, волшебник, владеющий секретом в простых, наполненных и очищающих словах давать выход чувствам, волнующим и наше сердце. Есть писатели — звезды первой величины, люди, справедливо относимые к разряду гениев., но слово которых похоже на давно изверженную и застывшую лаву. Мы удивляемся ему, его силе, его страстной напряженности, его напористой, преодолевающей препятствия направленности, но сегодня оно нас не жжет, мы не вливаем в его форму ни наших мыслей, ни наших чувств. Таков Достоевский, например, но не таков Пушкин. Наша действительность неизмеримо богаче действительности, запечатленной в стройных размерах пушкинской поэзии и деловой экономности пушкинской прозы. Орбита умственной и эмоциональной жизни социалистического человека много и много обширнее орбиты человека пушкинской поры. Вот почему мы так жадны ко всякой новой книге, хотя бы частично выражающей в зримых образах громаду уже определившегося, уже сложившегося нового мира. Но Пушкин жив, исполнилось его предсмертное слово. Весь он не умер, — его душа в заветной лире пережила его прах и убежала тленья, слух о нем прошел по всей Руси великой, и назвал его всяк сущий в ней язык, и гордый внук славян, и финн, и тунгус, и калмык. Поэзия Пушкина приобретает резонанс, которого она раньше никогда не имела. Вероятно, и международное значение творчества Пушкина в ближайший исторический период неизмеримо расширится.

Как же все это произошло? Чем все это объяснить?

Пушкин не принадлежит к числу непонятых гениев. Он был признан сразу, каждая эпоха произносила о нем свое суждение, вокруг Пушкина шли страстные и шумные споры, и тем не менее мы, социалистические правнуки великого поэта, можем сказать о нем свое слово. Неисчерпанность суждений о Пушкине объясняется не субъективным характером восприятия каждой эпохи, а другим, неизмеримо более важным обстоятельством: в творчестве поэта мы находим черты, которые могут быть восприняты в нестесненном виде, могут быть до конца объяснены только свободным человеком, очистившимся от собственнического свинства, и которые самому Пушкину принесли неисчислимое количество страданий. Это положение вплотную подводит нас к проблеме значения наследия Пушкина для современности, для социалистического человека, для коммунистического сознания.

Тема «Пушкин и коммунизм» не может быть разрешена механически, путем простой ссылки: эти вот черты пушкинского гения сродни человеку бесклассового общества, а вот эти являются целиком продуктом пережившего себя прошлого. Для того чтобы ответить на вопрос о значении Пушкина для нас, для советских людей, необходимо установить основные черты его поэтического миросозерцания и найти главнейшие противоречия, над разрешением которых тщетно бился гармонический гений Пушкина.